Комплекс прошлого - Элли Итон

– Вот невезуха, – фыркнула Скиппер.

Джерри выбрала другую сторону и пробежала немного назад по бетонному кругу, чтобы набрать высоту, что, должно быть, как-то вывело ее из равновесия, потому что ее бросок с хрустом пришелся о ствол. Божественные прятали шепотки за руками и хихикали.

Я почувствовала, как Генри Пек подошла ко мне сзади.

– Боже мой, – сказала она, хихикая после седьмой или восьмой попытки Джерри. – Это так уморительно. Посмотри на ее лицо.

Щеки Джерри стали темно-пурпурными, губы сжались. В ее кулаке была одна-единственная туфля, теперь отсоединенная от пары. Ее голова была склонена в поражении, а грудь вздымалась вверх и вниз. Несмотря на репутацию вспыльчивой особы, никто из нас не мог честно сказать, что когда-либо видел Джерри плачущей. В группе воцарилась тишина.

– C’est la vie,[44] – зевнула Скиппер, которой это все надоело.

На этот раз Джерри не промахнулась. Раздался глухой удар, звук удара каблука о висок Скиппер, крик боли.

– Да пошли вы все нахрен, – сказала Джерри.

Мы ахнули от страха. Джерри прошла через автостоянку и швырнула сумку в окно машины, последний раз ткнув средним пальцем в нашу сторону.

24

Дата моего срока стремительно приближается, и единственное место, где мне комфортно, – это вода. Я иду вброд по краям общественного бассейна, пытаясь избежать тех, кто купается на коленях, соседских детей, плескающихся и бьющих ногами, а потом ложусь на спину, чтобы пялиться на свой нелепый живот и волосы на лобке, распускающиеся из линии моего бикини, как сахарная вата. Когда у меня звонит телефон, выйти из бассейна мне непросто.

Я наклоняюсь над полотенцем, капли воды стекают с моего тела.

Род.

– Ангелочек, – говорит она. – Есть новости?

Это ее третий звонок за неделю.

– Нет, – резко говорю я.

Я измождена. У меня болит спина, стреляет одна нога, и из-за сильной жары последние два дня я провела на диване голая, закутанная в холодную фланелевую одежду. Когда я сплю, мне снится, что я рожаю животное – что-то хвостатое и пушистое, крысу или опоссума, – от которого акушерка быстро избавляется. В следующий раз ребенок выскальзывает из меня прямо посреди супермаркета – красные брызги на полу, как от раздавленного помидора. В ужасе я перешагиваю лужу и выталкиваю тележку для покупок из магазина так быстро, как только могу, прежде чем охранники поймают меня.

– Дорогая, ты получила мое письмо? – уточняет Род.

– Какое? – говорю я, изо всех сил пытаясь расслышать сквозь все окружающие звуки: крики у бассейна, шум детей, ныряющих со своими сестрами-подростками, свист спасателя.

– Мое электронное письмо, – повторяет мама. – О том, чтобы записать имя ребенка.

– Имя?

Я подхожу к вышке спасателей, где чуть тише, и боль пронзает мою ногу, как громоотвод.

– Черт, – говорю я, отводя телефон от головы, позволяя Род говорить.

– Я знаю, что еще довольно рано, но я разговаривала с Чарли, и она говорила, что имя ее первого внука было записано задолго до того, как он родился, так что…

Все это не имеет смысла. Я пропустила половину того, что она говорила.

– Записано куда?

– В школы, дорогая. Как бы то ни было, я прикрепила несколько брошюр к сообщению.

Стараясь не реагировать слишком остро, я смотрю на свой напряженный и похожий на воск живот – барабан, в который должен колотить мой ребенок. Я сжимаю внутреннюю часть предплечья, втыкаю ноготь большого пальца в шрам чуть ниже локтя. Даже если Юрген и я захотим отдать нашего ребенка в частную школу – а мы не хотим, – почему, черт возьми, моя мама думает, что мы можем себе это позволить? Она понятия не имеет, сколько денег зарабатывает скульптор, не говоря уже о внештатном журналисте.

– И не беспокойтесь о деньгах, – говорит Род, читая мои мысли. – Я уже создала трастовый фонд.

Вторая молния простреливает мне ногу. Я задыхаюсь. Прежде чем я успеваю среагировать, мама вытаскивает свой козырь.

– Это то, чего хотел бы твой отец. В любом случае, мне уже пора. Держи меня в курсе.

К тому времени, когда Юрген приезжает домой в обеденное время, чтобы проверить меня, я хожу по квартире бледная, тяжело дышащая, и он думает, что ребенок наконец-то на подходе.

– Твою же чертову мать, – кричу я.

Я разглагольствую и ругаюсь. Зачем нам вообще думать об отправке нашего ребенка в такое место? Я напоминаю ему о девочках, с которыми я ходила в школу, – высокомерных и ленивых, без каких-либо заметных амбиций. Невероятные снобы, стервы и предательницы – мы просто рвали друг друга в клочья.

– Трастовый фонд, понимаешь? – Я качаю головой. – Черт возьми. Что дальше, уроки этикета?

При упоминании денег Юрген выглядит застенчивым. Мы и так неохотно приняли предложение Род оплатить половину больничных расходов, ту часть, которую не покрывает наша ненадлежащая страховка.

– Иди ко мне, – говорит он, протягивая ко мне руку, как к прыгуну, которого пытаются отговорить на краю моста. Он прижимает меня к своей груди, убирает мои волосы с лица, все еще влажные после бассейна. Я чувствую ребенка, зажатого между нами.

– Дыши, – приказывает Юрген. Я прижимаю ухо к его груди. От него пахнет сваркой, горелым металлом и велосипедным маслом. – Не беспокойся об этом, я позвоню твоей маме.

Наша привычная шутка: Род предпочитает разговаривать с моим мужем больше, чем со своей собственной дочерью. В конце концов, с ним легче поладить. Никогда не слетает с катушек, практичен, рассудителен и невозмутим до раздражения.

– Нам не нужно давать ей ответ прямо сейчас. Давай оставим наши варианты открытыми, хорошо? – успокаивает он.

Я начинаю кивать, а затем…

– Стой, что?

Я вылезаю из кольца его рук.

Он выглядит нехарактерно защищающимся, избегая зрительного контакта.

– Я просто говорю, кто знает, что мы будем чувствовать через несколько лет.

– Боже мой, – говорю я, чуть не плача. Род уже добралась до него. – Ты такой лицемер.

– Зефина.

Он делает паузу, глядя в потолок, подбирая слова. Прямо над нами я слышу, как парни смотрят игру Cubs [45], стучат ногами по полу, как варвары, и кричат на экран телевизора.

– Просто послушай. Когда я был ребенком, мне приходилось полтора часа ехать на автобусе вниз по долине, чтобы добраться до гимназии, до средней школы. Большинство мальчиков из моей деревни даже не окончили школу. Что плохого в желании дать моему ребенку достойное образование? Это делает меня монстром?

– Но у нас был уговор, – настаиваю я, мой голос становится