Чума - Альбер Камю

– Завтра утром пойдем к мальчикам, попытаемся что-нибудь устроить.

На следующий день мальчиков не оказалось дома. Им назначили свидание на завтра в полдень на Лицейской площади. И Тарру, встретивший после обеда Рамбера, был поражен убитым выражением его лица.

– Не ладится? – спросил Тарру.

– Да. Вот тебе и начали сначала, – ответил Рамбер.

И он повторил свое приглашение:

– Заходите сегодня вечером.

Вечером, когда гости вошли в номер Рамбера, хозяин лежал на постели. Он поднялся и сразу же налил приготовленные заранее стаканы. Риэ, взяв свой стакан, осведомился, как идут дела. Журналист ответил, что он уже заново проделал весь круг, что опять вернулся к исходной позиции и что скоро у него будет еще одна встреча, последняя. Выпив, он добавил:

– Только опять они не придут.

– Не следует обобщать, – сказал Тарру.

– Вы ее еще не раскусили, – ответил Рамбер, пожимая плечами.

– Кого ее?

– Чуму.

– А-а, – протянул Риэ.

– Нет, вы не поняли, что чума – это значит начинать все сначала.

Рамбер отошел в угол номера и завел небольшой патефон.

– Что это за пластинка? – спросил Тарру. – Что-то знакомое.

Рамбер сказал, что это «Saint James Infirmary». Пластинка еще продолжала вертеться, когда вдали послышалось два выстрела.

– По собаке или по беглецу бьют, – заметил Тарру.

Через минуту патефон замолчал, и совсем рядом прогудел клаксон санитарной машины, звук окреп, пробежал под окнами номера, ослаб и наконец затих вдали.

– Занудная пластинка, – сказал Рамбер. – И к тому же я прослушал ее сегодня раз десять.

– Она вам так нравится?

– Да нет, просто другой нету.

И добавил, помолчав:

– Говорю же вам, что это значит начинать все сначала…

Он осведомился у Риэ, как работают санитарные дружины. Сейчас насчитывается уже пять дружин. Есть надежда сформировать еще несколько. Журналист присел на край кровати и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать свои ногти. Риэ приглядывался к коренастой сильной фигуре Рамбера и вдруг заметил, что Рамбер тоже смотрит на него.

– А знаете, доктор, – проговорил журналист, – я много думал о ваших дружинах. И если я не с вами, то у меня на то есть особые причины. Не будь их, думаю, я охотно рискнул бы своей шкурой – я ведь в Испании воевал.

– На чьей стороне? – спросил Тарру.

– На стороне побежденных. Но с тех пор я много размышлял.

– О чем? – осведомился Тарру.

– О мужестве. Теперь я знаю, человек способен на великие деяния. Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.

– Похоже, что человек способен на все, – заметил Тарру.

– Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым. Значит, он не способен ни на что дельное.

Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:

– А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?

– Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен…

– Вот видите. А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно. Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею. Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен. Единственное, что для меня ценно, – это умереть или жить тем, что любишь.

Риэ внимательно слушал журналиста. Не отводя от него глаз, он мягко проговорил:

– Человек – это не идея, Рамбер.

Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.

– Нет, идея, и идея не бог весть какая, как только человек отворачивается от любви. А мы-то как раз не способны любить. Примиримся же с этим, доктор. Будем ждать, пока не станем способны, и, если и впрямь это невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев. Дальше этого я не иду.

Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.

– Вы правы, Рамбер, совершенно правы, и ни за какие блага мира я не стал бы вас отговаривать сделать то, что вы собираетесь сделать, раз я считаю, что это и справедливо и хорошо. Однако я обязан вам вот что сказать: при чем тут, в сущности, героизм. Это не героизм, а обыкновенная честность. Возможно, эта мысль покажется вам смехотворной, но единственное оружие против чумы – это честность.

– А что такое честность? – спросил Рамбер совсем иным, серьезным тоном.

– Что вообще она такое, я и сам не знаю. Но в моем случае знаю: быть честным – значит делать свое дело.

– А вот я не знаю, в чем мое дело, – яростно выдохнул Рамбер. – Возможно, я не прав, выбрав любовь.

Риэ обернулся к нему.

– Нет, не думайте так, – с силой произнес он, – вы правы!

Рамбер поднял на них задумчивый взгляд:

– По-моему, вы оба ничего в данных обстоятельствах не теряете.. Легко быть на стороне благого дела.

Риэ допил вино.

– Пойдем, – сказал он Тарру, – у нас еще много работы.

Он первым вышел из номера.

Тарру последовал за ним до порога, но, видимо, спохватился, обернулся к журналисту и сказал:

– А вы знаете, что жена Риэ находится в санатории в нескольких сотнях километров отсюда?

Рамбер удивленно развел руками, но Тарру уже вышел из номера.

Назавтра рано утром Рамбер позвонил доктору:

– Вы не будете возражать, если я поработаю с вами, пока мне не представится случай покинуть город?

На том конце провода помолчали, а затем:

– Конечно, Рамбер. Спасибо вам.