Холодная мята - Григор Михайлович Тютюнник

— Байстрюк[20], значит?

Христоня долго сидел молча, опустив голову, — шея устала держать ее прямо. А когда вновь выпрямился, увидел, что мальчик стоит, как и прежде.

— Ну-ка, иди сюда, — позвал и даже пальцем поманил.

— Зачем? — спросил мальчонка.

— Иди, брат, поцелуй деда в нос — дам копейку…

Мальчонка сначала было улыбнулся, потом нахмурился, брови на глаза напустил и попятился на другую сторону улочки.

Когда Христоня во второй раз поднял голову, его уже не было.

— Хе, сук-кин сын, барбос, — нежно прошамкал старик и еще немного посидел, думая, наверно, что мальчонка вот-вот вернется. Потом ему стало холодно, и он потихоньку, едва переставляя ноги, поплелся в хату. Долго сидел на прогнувшейся лавке, в темном углу, а как стемнело, полез на печь и уже там сказал? «Байстрюк, значит. Вот как…»

На другой день Христоня снова сидел на завалинке и ни на кого, как и прежде, не обращал внимания. Сидел осень, и лето, и второе, и третье… Ходили мимо него люди, бегали дети, но не останавливались напротив и не шаркали ботиночками — играли себе в сторонке, да и только.

А однажды зимой, на рождество, — старые люди точно знают, когда оно бывает, — пришел к Христове какой-то ребятенок колядовать. Никогда никто не ходил, а этот пришел. Может, люди подослали, а может, из любопытства. Кто знает. Но пришел. Протоптал сугроб под глухой стеною, с той стороны, где крохотное Окошко на печь вмазано. Окошко низко: потому что хата осела, к тому же снега намело едва ли ни под стреху. Дотянулся, постучал пальчиком раз и другой.

— Дозвольте колядовать! — закричал весело и уткнулся носом в стекло.

Христоня долго поворачивался на печи и стонал, пока наконец не очутился лицом к окошку и тоже уткнулся носом в стекло.

— А чей ты будешь? — спросил.

— Васильев!

— А… — обиженно пробормотал Савка и хотел уже повернуться на то место, где приспособился лежать, но через некоторое время снова спросил:

— А тот — где?

— Какой, дедушка? — не понял мальчик.

— Патронацкий… Ходил тут один.

Колядник даже рот раскрыл.

— Какой это? Может, Илько патронацкий?

Христоня пошарил рукой по каминку и достал два новеньких гривенника царской чеканки.

— Если встретишь, скажи ему, пусть приходит, Вот дам… — показал в окошко гривенники.

Колядник засмеялся.

— Илька давно нет, дедушка! Он в армии служит.

Христоня затрясся от кашля, гривенники попрыгали с ладони и зазвенели.

— Так как же — колядовать мне или не надо? настаивал мальчик.

— Нечего давать! — сердито ответил Савка и начал поворачиваться так, чтобы снова попасть на улежанное место.

Колядовать больше никто не приходил. Ни в ту зиму, ни позже…

…Бегают по улочке дети, прячутся под плетнями — в жмурки играют. Тени становятся длиннее и длиннее, словно говорят людям: скоро мы станем ночью.

Вот уже и солнце на закате. Стекла в дедовой хате загорелись багровым пламенем. Вечер опускается под стреху, к седой Христониной голове. А он все сидит.

С кленового ростка сорвался широкий желтый лист. Покружился, покружился вокруг ствола и лег Христоне на плечо, как эполет. Но старик не видит его. Он уже почти ничего не видит перед собою, кроме солнца…

В «конях», под стрехой, шуршит тля, сеет на холодную завалинку пахучие дубовые опилки, посыпает деду седину.

Все забыл Христоня: и царей, и службу в уланском полку под Краковом, и жен своих — старые люди говорят, что они у него точно были, — а мальчонку, Илька патронацкого, — нет, не забыл.

Иначе зачем бы он сидел на улице осенью, когда завалинка уже совсем холодная, а над головой, в паутине, что-то посвистывает, будто зимой, а солнце уже не согревает белых немощных рук, сложенных на палке, как два лепестка?..

СИТО, СИТО…

Вот тебе и на: только устроился поглядеть, как мать будет печь растапливать, а уж кто-то дверь дергает, И я знаю кто: либо тетка Харитина, либо тетка Александра, либо еще кто-нибудь. Гадать пришли. Ну я вам сегодня нагадаю, раз не дали поглядеть, как печь растапливается и что на ужин готовится.

— Ну-ка, Илько, пойди отопри, — говорит мать, а у самой слезы из глаз — кап-кап: уголек раздувала, вот дым в глаза и зашел.

Бегу в сени, а там снегу в четверть: намело сквозь щели в дверь. Попробуй отпереть, да еще босиком! Говорил когда-то матери дед Мурмило: погадай мне, молодица, на моего Иванька, а я уж приеду в воскресенье да дверь тебе починю, совсем ведь рассохлась. Погадал, узнал, что Иванько живой, да и пошел себе. А в сени как наметало, так и наметает… Попробуй-ка теперь отворить!

— Кто там? — спрашиваю так сердито, что мыши на чердаке, слышу, мигом прыснули во все стороны.

А щеколда у меня перед носом прыг-прыг, клац-клац, а снег в щели пшак-пшак… И за пазуху немного сыпнулось.

— Кто там? — допытываюсь.

— Да это я, Илюша, тетка Олена. Ты что, не узнал?

Ба! Не узнал. Как же я узнал бы сквозь дверь? Да еще и ночью. Откинул быстренько щеколду, а сам — шмыг в хату, а мороз меня — по ногам: догнал-таки! И тетка следом.

— Добрый вечер, Одарка! — к матери. А ко мне: — Здоров, зятек.

— Здравствуйте! — кричу еще сердитей, чем в сенях, и растираю ноги. «Зятек, зятек»! Тут вот ноги озябли, а ей — «зятек». Пристала.

Она всегда вот так со мной здоровается, да еще и подмигивает, как маленькому.

А почему это я должен быть ее зятем? Думает, если у нее Натка есть, так я непременно женюсь на ней! А может, я не захочу, может, я после войны на Донбасс поеду и возьму себе врачиху, как вон дядя Филипп. «Зятек»! Сказала б уж: погадайте…

— А я, Одарка, к тебе, — смущенно топчется у порога тетка: видит ведь, что мы до сих пор еще не ужинали, а оно, как на беду, и хворост сырой, не загорается, и соломы на растопку нет.

— А что, плохо приснился? — спрашивает мать и вновь принимается дуть на уголек.

Тетка Олена тоже наклоняется к припечку и тоже надувает щеки кувшинчиком — еще сильнее, чем мать, потому что мать устала, а тетка нет.

Дуют, а огонь никак не загорается. Дымился-дымился и вдруг — пых. В хате сразу стало виднее, и от всего тени легли: и от лавки, и от меня, и от тетки с матерью. А окно — как ослепло. Будто его со двора кулем закрыли…

Дровишки горят, а тетка обрадовалась, схватила