Пороги - Александр Федорович Косенков

— Да как же нельзя? Врач сам сказал — обязательно даже, — неожиданно для себя самой почему-то растерялась Екатерина.

— Нельзя! И что я еще хотел вам сказать… Первый секретарь райкома, товарищ Перетолчин Виссарион Григорьевич, сам лично обещал нам помощь. На уборку к нам приедут из города…

Пробежал и стих легкий оживленный говорок.

Уполномоченный сразу обрел прежнюю свою уверенность и значительность.

— Вот видите. Я, правда, об этом решении, прямо скажем, не информирован. Но если товарищ Перетолчин сказал, значит помогут. Я что еще хотел добавить… — Он заглянул в свой блокнот. — У нас на фронте как было? Если идешь в атаку без уверенности в победе, не дойдешь, захлебнется атака. Уверенность нам нужна, товарищи. Уверенность и еще раз уверенность. И не с такими трудностями справлялись.

Перфильев неожиданно для всех вдруг медленно и неуверенно направился к двери, даже не прихрамывая, а как-то беспомощно приволакивая раненую ногу. Екатерина кинулась следом, подставила для опоры плечо. Пронзительно заскрипела, закрываясь за ними, дверь. Удивленно посмотрел им вслед, но продолжал, не останавливаясь говорить, уполномоченный.

— Я твердо обещаю вам, товарищи, преодолеем все это. Разруху преодолеем, время трудное переживем. Переживем и преодолеем. Сами потом свою жизнь не узнаете. Вспомните, как перед самой войной жили? Так еще лучше будет, намного лучше.

— А с мужиками как будет? — выкрикнула сидевшая у окна Дарья.

— Не пойму вопроса? — растерялся уполномоченный.

Дарья поднялась и, выпрямившись во всю свою могутную стать, уверенно стала объяснять:

— Так перед войной, товарищ дорогой, у нас мужики были. Интересуемся, как дальше-то будет? А то сами оставайтесь, мужчина вы видный…

Бабы засмеялись. Старик сторож крикнул с места:

— Она у нас, товарищ уполномоченный, по мужикам тройную норму сполнит…

Перфильев придержался за косяк входной двери, прислушался, встретился глазами с Екатериной, попытался улыбнуться, услышав смех из-за двери, и медленно опустился в беспамятстве боли на доски крыльца.

Повестка

Тихо в деревне. Только у избы Перфильевых сидит на лавке мальчишка и на трофейном аккордеоне Рогова подбирает мелодию «Сулико». Тоскливо, спотыкаясь, постанывает неуверенная песня. Проходивший мимо Санька потрепал музыканта по взъерошенному затылку и вошел в дом.

Перфильев лежал в постели. Санька нерешительно замер у входа — будить? Не будить? Не открывая глаз, Перфильев спросил:

— Жатки проверил?

Санька, настроенный на совсем другой разговор, перевел дыхание, ответил не сразу:

— На Хромцовской ножи заедает, если быстро пускать.

— Зажим отпусти немного, — по-прежнему не открывая глаз, посоветовал Перфильев.

— Отпустил, — согласился Санька.

— А твоя как?

— Ладная.

— Черт, надоел со своей музыкой… — открыл наконец глаза Николай. — Скажи Петру — коней пусть на ближнем выпасе держат, там отава добрая.

Санька согласно кивнул и, собравшись с силами, выдал наконец:

— В военкомат мне завтра… Наготове. Ехать уже. Просил подождать, пока уберемся, говорят, «не положено». Разнарядка какая-то…

Перфильев сел на кровати, спустил ноги на пол.

— Повестка при тебе?

— Нет.

— Чего раньше не сказал? Проводить же надо собраться.

— Ни к чему… Подождать просил… Ни в какую.

— Подождать… Ты, Санек, считай, уже под ружьем. В армии не ждут… В армии приказ — святое дело, попятных быть не должно.

— Кто на жатке-то теперь будет? — не утерпел поинтересоваться Санька.

— Это, солдат, не твоя забота. Ты вот что, ты за Надехой сходи, так? Да Петра с бабой Галей зови. Остальные узнают, сами придут.

— Да зачем?..

В дом торопливо вошла Екатерина.

— Ты чегой-то поднялся? Стоит за порог, так опять неладно. Ложися давай. Баба Галя мне настой из маральего корня дала. Говорит, себе храню, так еле уломала.

— Погоди, мать, — остановил ее Николай. — Кончай ты со всем этим делом. Прошло все. Честное пионерское прошло. Александра сейчас провожать надо. Повестка у него…

Екатерина растерянно застыла посередине избы, переводя взгляд то на сына, то на мужа.

Кажется, вся деревня собралась в доме Перфильевых. И еще входили. Ставили на стол, что могли из своих припасов, садились рядом с теми, кто пришел раньше. Негромко переговаривались.

Из-за стола со стаканом в руках поднялся Перфильев. Стало совсем тихо.

— Вот и радость вроде, а сердце болит… — Заговорил в раздумье, словно самого себя убеждал в чем-то. — Можно сказать, последнего мужика из деревни провожаем. Колхозника…

Кто-то из баб заплакал.

— Да нет, бабоньки, вы не плачьте, вы подумайте, — голос Перфильева окреп, словно он окончательно понял, что именно надо сейчас сказать. Показал рукой на открытое окно, потом обвел взглядом собравшихся. — Вот оно место наше родное, деревня наша старая Макарово. Незаметная точка в масштабе, если на карту посмотреть. Только давайте теперь посчитаем, сколь за одну всего жизнь человеческую деревушка наша в общий котел положила? Вместе давайте посчитаем.

Первым делом надо мужиков счесть, что в партизаны подались в Гражданскую. В коммуну и в колхозы — тоже на жизни счет шел. В город кадры давали, на стройки разные, на лес… С войны вовсе обезлюдели, не мне говорить вам. А и сейчас из нашего Макарово окрест и лес валят, и города строят, и зверя бьют, и дороги ведут. И в армию вот сыновей даем. Стоит, значит, наше место на земле что-нибудь? Стоит! Стоит, земляки, стоит, мои родные. Не мало стоит…

Я не за Саньку пью — у него жизнь сейчас вроде вперед пошла. Я за вас выпить хочу, вам спасибо. Спасибо за то, что так мы умеем с вами на этой земле стоять, жить так…

Все разом заговорили, полезли к Саньке и председателю чокаться. Бабы затянули песню.

Никитишна