Памятник крестоносцу - Арчибальд Джозеф Кронин

Наутро Стефен упаковал рюкзак, связал холсты и, водрузив на спину свою кладь, ушел из Нетье пешком. Он решил отправиться в Фужер, до которого было километров тридцать, и к вечеру, изнемогая от усталости и жары после такого изрядного перехода под палящим солнцем, достиг города, раскинувшегося по склонам небольшого холма и рассеченного надвое шоссе, ведущим в Париж. Здесь он отыскал дешевый ресторанчик, куда, как ему казалось, должны заглядывать проезжие шоферы. Официант, к содействию которого он решил прибегнуть, выразил уверенность, что попутная машина несомненно подвернется, и в самом деле, часов около девяти грузовик с прицепом остановился перед гостиницей, и двое мужчин в комбинезонах вылезли из машины и вошли в ресторан. Через несколько минут официант поманил Стефена, последовал обмен приветствиями и рукопожатиями, несколько слов было брошено как бы вскользь и подхвачено на лету, и вопрос был улажен. Вещи Стефена сунули под сиденье, и машина тронулась.

Ночь была теплая, безветренная. Они проезжали погруженные в сон деревни, опустевшие, словно вымершие, города, где лишь изредка мерцали в окнах огоньки, проехали Вир, Аржантан, Дрё. Теплый воздух свистел в ушах, колеса громыхали по булыжным мостовым. Луна меланхолично опускалась за призрачно-серые вершины тополей. Наконец в туманной дымке забрезжил робкий рассвет, и, перебравшись через Сену у Нейи, они въехали в Париж через заставу Майо и остановились у Центрального рынка. Здесь Стефен, поблагодарив своих новых приятелей, распростился с ними.

Город еще не проснулся, он казался серым и обветшалым, но Стефен, шагая по Новому мосту, с наслаждением вдыхал влажный воздух. Он снова был в Париже, он чувствовал себя окрепшим после жизни в Нетье, а главное – был исполнен твердой решимости явить миру свой талант.

Когда двери ломбарда на улице Мадригаль открылись, Стефен уже стоял у входа. Он заложил свои часы с цепочкой – подарок отца ко дню рождения, когда ему исполнился двадцать один год, – и получил за них сто восемьдесят франков. Затем, после довольно продолжительных поисков и отчаянного торга с хозяйкой, он нашел себе пристанище в переулке неподалеку от площади Сен-Северин, в районе, издавна служившем последним прибежищем всем представителям богемы. Это был очень бедный квартал и совсем нищенская мансарда, почти без всякой обстановки и ужасающе грязная, но она находилась под самой крышей, была хорошо освещена и стоила недорого – всего десять франков в неделю. Стефен сразу принялся за работу: попросил швабру и ведро и начал скрести пол. Он вымыл даже стены, так что они стали выглядеть почти сносно, хотя следы от давленых клопов кое-где все же остались.

Был уже третий час, но Стефен, не помышляя о еде, выбрал четыре холста и торопливо зашагал по набережной в лавку Наполеона Кампо. Торговец красками сидел, как всегда, на ящике за конторкой, свесив короткие ноги, скрестив руки на груди. На нем была синяя суконная куртка и желтая вязаная шапочка, из-под которой торчали большие, неправильной формы уши. Багровые щеки его заросли щетиной. Он дружески кивнул Стефену, словно они виделись только вчера.

– А, мсье аббат! Чем могу служить?

– Прежде всего скажите, сколько я вам должен?

– Отлично. Вы честный человек. – Взяв у Стефена пятьдесят франков, торговец кинул их в потертый кожаный кошелек.

– А теперь, мсье Кампо, я хочу попросить у вас очень большой холст – два метра на восемьдесят сантиметров.

– Ого! Вы задумали большое полотно? Расплатитесь наличными, конечно?

– Не деньгами, мсье Кампо. Вот этим.

– В своем ли вы уме, мсье аббат? Помилуй бог, да у меня весь подвал завален холстами. Я набрал их по своему мягкосердечию, а теперь этот хлам совестно даже выбрасывать на помойку.

– У вас не только хлам, Кампо. К вам приносили свои работы и Писсарро, и Буден, и Дега.

– Ну, вы-то ведь не Дега, мой милый аббат!

– Как знать, может, в один прекрасный день и я стану кем-то.

– Mon Dieu![20] Все та же песня, все те же бредни! Значит, вы собираетесь выставить этот большой холст в Салоне, где вокруг него будут собираться толпы народа? Слава и деньги придут к вам на будущей неделе? Бред!

– Тогда возьмите сейчас двадцать франков, а в залог за остальное – эти картины.

Острые голубые глазки Наполеона Кампо зорко впились в бледное, серьезное лицо юноши. Так много, много лиц прошло перед торговцем красками за эти тридцать лет, что они уже стерлись в его памяти. Кампо, человека от природы флегматичного, расшевелить было не так-то легко, а с возрастом он еще больше зачерствел. Но случалось, хотя и редко, что какие-то нотки в голосе, какие-то черточки в лице попавшего в нужду художника, какой-то внутренний скрытый огонь, которому трудно противостоять, – вроде как у этого маленького чудака-англичанина – оказывали вдруг свое действие на Кампо. Он призадумался, затем соскочил с ящика и, ворча, принялся шарить по полкам. Когда на прилавке перед Стефеном появилось то, что он просил, кусок хорошего плотного холста, на секунду наступило молчание.

– Двадцать франков, вы сказали?

– Да, мсье Кампо. – Стефен отсчитал монеты.

Наполеон Кампо взял понюшку табаку, задумчиво вытер мясистый нос обшлагом синей куртки.

– А теперь вы, конечно, начнете помаленьку подыхать с голоду?

– Ну нет, не совсем так. Во всяком случае, холст у меня есть, а на остальное мне наплевать.

Снова наступило молчание. Неожиданно Кампо отпихнул монеты к краю прилавка, у которого стоял Стефен.

– Положите их в вашу церковную кружку, мсье аббат, и давайте сюда вашу жалкую мазню.

Изумленный Стефен протянул ему холсты. Даже не взглянув на них, торговец сунул картины под прилавок.

– Но неужели… Неужели вы не хотите поглядеть на них? Это же… Это же лучшее из всего, что я когда-либо написал.

– Я не разбираюсь в картинах, только в людях, – ворчливо буркнул Кампо. – Мое почтение, мсье. Желаю удачи.

В три часа Стефен вернулся с холстом к себе в мансарду и тут же отправился в велосипедную мастерскую на улицу Бьевр. Пока все складывалось удачно, но по мере приближения к частному предприятию мсье Вертело уверенность стала покидать Стефена. Он волновался, неясные предчувствия заставляли учащенно биться его сердце. В последние месяцы он часто думал об Эмми. Воспоминание о нескольких коротких мгновениях, проведенных с нею в узком темном коридоре, упорно, настойчиво возвращалось и тревожило его.

Он нашел ее во дворе за мастерской. Она стояла, наклонившись над красным гоночным велосипедом, сверкавшим никелем и позолотой. У Стефена захолонуло сердце, когда он ее увидел. Услышав его шаги, она подняла голову, без всякого удивления ответила на его приветствие и