Сказка - Владимир Георгиевич Сорокин

Открыл Ваня глаза. И остолбенел: видит, что стоит он в коридоре их дома, а в руках у него откупоренная бутылка пива «Соболёк». Холодная. А коридор этот идёт из кухни в большую комнату, откуда звуки телевизора раздаются, по которому футбол показывают. И пахнет в этом коридоре Ваниным домом родным — так, как только в нём пахнуть может. А на стенке коридора всё те же две картинки в рамках: ваза белая, а из неё вместо цветов торчат Леннон, Маккартни, Харрисон и Ринго Старр; и носорог, на котором маленькая мама Вани едет. А ещё слышит он, что на кухне мама его, Ванина мама, что-то жарит.

Жарит.

Живая мама.

Ванина мама.

И от этого затряслось у Вани всё внутри, словно рядом двухтонная бомба взорвалась. Сжал он бутылку, чтоб не уронить, дыхание спёрло, сердце затрепыхалось, руки похолодели, в глазах радуги поплыли.

Закрыл глаза.

Открыл глаза.

Снова перед ним коридор с картинками, бутылка, запахи родные. И понял Ваня, что разрыдается сейчас от счастья да и на пол без чувств повалится. Но вдруг мамин голос на кухне запел её любимую:

— Просну-у-у-улась ночью де-е-е-евочка…

А отцов голос из комнаты закричал недовольно:

— Ванька!

А Ване свой голос нутряной подсказал:

«Держись, Ваня».

Ваня ноги одеревенелые переставил, раз, другой: идут, хоть и не свои совсем. Еле-еле, но идут.

Идут.

Идут по родному полу.

Прошёл он коридор, словно тот — километровый. И вошёл в большую комнату. А там — отец на диване, напротив телека.

Отец.

Живой.

В шортах и в майке своей с надписью «СССР»; ноги голые, толстые на низкий столик положил, на котором бутылка из-под пива да пачка сигарет Bond.

— Давай, давай, пока не забили, ёптеть! — отец руку Ване протянул, а сам в плазму пялится.

Ваня руками трясущимися отдал отцу бутылку холодную.

Огляделся робко в комнате: всё, всё, всё на месте. Даже Ванин детский рисунок — Чебурашка на ракете в космосе — висит рядом с этажеркой. И от этой комнаты, от света солнечного из окна, от отца толстенького, родного, от футбола ещё сильней всё внутри у Вани задрожало. Ноги подкосились, и рухнул он бессильно на диван. И тут такса Випка, что лежала справа от отца, вскочила на свои ножки кривые, завиляла хвостиком и к Ване по дивану перебежала, влезла ему на ноги и тут же улеглась у Вани внизу живота. А Ваня — ни жив, ни мёртв, дыхание спёрло, радуги в глазах плывут. И страшно от всего этого, страшно.

«Отрублюсь…» — в мозгу мелькнуло.

Но тут Випка вдруг поползла по Ване вверх и носом своим гладким, прохладным ткнулась ему в горло, заюлила телом тёплым. Из последних сил руками трясущимися обнял Ваня Випку. А она вся завертелась, лапками по Ваниной груди замолотила, носом в шею тычется.

И от Випки, словно от лекарствия какого, стал Ваня в себя приходить.

Ухватился он за таксу, как за якорь спасительный, прижал к груди.

А сам в отца живого глазами впялился. Сидит отец рядом.

Ванин отец!

Тут, рядышком. Рукой достать можно. Сидит — живой, здоровый, пивом булькает. И ноги его толстые всё те же, и грибок на трёх ногтях, и плешь, и ухо розовое с мочкой маленькой, и борода реденькая, рыжеватая. Сидит и смотрит футбол! И так серьёзно смотрит, что Ваня вдруг расхохотался.

— Чего ржёшь?! — с обидой отец воскликнул, на Ваню не глядя. — Одну плюху нам закатили, сейчас вторую закатят!

И вдруг — голос мамы.

И Лицо.

Её.

Из коридора.

Стоит в коридоре Ванина мама. Живая! И руки полотенцем вытирает:

— Мужики, у меня всё готово.

— Пора борщануть! — отец снова пивом забулькал.

А мама улыбается, как мама.

У Вани снова всё внутри задрожало. Рот он раскрыл, чтобы закричать да сразу к маме кинуться, но вдруг подумалось ему, сильно подумалось, что вот сейчас он как закричит: «Мама!», как кинется к ней, а это всё, что вокруг, вдруг исчезнет. Навсегда!

Затрясся Ваня на диване, как в падучей, но Випка, верный якорь, тёплый, сильный, всю дрожь Ванину в себя, в себя…

Слёзы Ване глаза застлали.

И сквозь слёзы — голос матери:

— Вань, иди дедушку позови.

И скрылась мама.

Успокоился Ваня, слёзы утёр.

Понял: надо всё делать, как раньше было. Тогда всё на своих местах останется, не исчезнет.

И встал.

И из комнаты пошёл.

И в сад вышел.

А там — яблони в цвету, небо синее, солнце. И тепло. И под старой сливой голый по пояс дедуля с соседом Николаем Николаичем в домино режется. Подошёл Ваня к ним.

— Рыба, Коля! — дедуля выкрикнул и так костяшку в стол влепил, что вся загогулина доминошная подпрыгнула.

Разлепил Ваня губы с трудом и произнёс:

— Дедуль, обедать.

— Это хорошо! — дед очки поправил.

А Николай Николаич на Ваню глянул:

— Слышь, Трофимыч, как же Ванька ваш так быстро вымахал?

— А чего ж ему не вымахать? Мы же Ивановы! Могём!

— Молодец, Ванька! Обгоняй их всех!

— Обгонит, дай срок! Ладно, Коль, вишь, обедать зовут.

— Ступай, Трофимыч, мы уже поели.

Тем временем осмотрелся Ваня в саду — всё, всё на месте: яблони, клён, крыжовник, смородина, огород, кухонка летняя белая, туалет голубой. Пошёл он по тропинке к калитке, а из грядок огородных к нему под ноги — кошка Нюля!

— Нюлька!

А она тут же по Ване, как по дереву, вскарабкалась. Схватил её Ваня, обнял, прижал к груди. Нюлька! Живая! Чёрно-белая, ласковая, быстрая. Замурлыкала тут же.

— Посторонись-ка, Джордан! — сзади сосед шёл.

Пропустил его Ваня, тот до калитки дошёл, вышел за неё и — исчез. Пропал, словно его и не было. Опешил Ваня.

С Нюлькой в руках пошёл к калитке. И вдруг увидел, что за калиткой этой — пустота. Просто пустота. И цвет у этой пустоты — как у пустоты. Пустотный, никакой. Протянул Ваня руку вповерх калитки — и пальцы его исчезли вмиг. Назад руку отдёрнул — живые пальцы. Снова попробовал — нет руки. И не больно совсем руке в пустоте. И не холодно, и не жарко. Вернул руку из пустоты — рука как рука.

— Поприще… — Ваня вдруг слово неизвестное пробормотал.

Огляделся вокруг снова. Всё, всё на месте — сад, слива, стол под ней, дедуля шаркает по тропинке к дому, задницу на ходу почёсывая. А на доме всё тот же жестяной петушок, отцом вырезанный.

И вдруг сверху — звук реактивный. Присел Ваня, как обычно, голову в плечи вжал,