Колония - Одри Маги

Она медленно качнула головой.

Если он уедет, некому будет ловить кроликов,

сказала она.

Некому, подтвердил Массон.

Никакой тебе тушеной крольчатины, сказала она.

Он подлил чаю им обоим.

А как ваша книга, Джей-Пи?

Продвигается хорошо, Бан И Флойн.

Надеюсь, они вас сделают профессором.

Он резко выдохнул.

И я тоже, Бан И Флойн.

Он поставил чашку на камин, нагнулся, взял Бан И Флойн за руки, покивал ей, улыбнулся, твердо уверенный, что работа его достойна докторской степени, профессорской должности, а еще будут ему широкая аудитория, газетные статьи, новости по телевидению, документальные радиопередачи. Поднял ее ладони, поцеловал, вот я приглашу французских журналистов встретиться с вами, Бан И Флойн, с последней, кто говорит на чистом ирландском языке, с последней живущей вот так, платок на плечах, глиняная трубка, вязаные носки, и я уговорю их взять у вас интервью, послушать, как вы говорите на этом древнем языке, без всяких современных примесей, без английских искажений, на языке, на котором говорили ваши родители, их родители и их родители — языковая преемственность, уходящая вспять на сотни, тысячи лет. Он отпустил ее ладони, но оставил лежать у себя на коленях. А когда они с вами поговорят, запишут ваш голос, сделают фотографии, проведут киносъемку, они обратятся ко мне, французскому языковеду, который вас отыскал, зафиксировал последние мгновения существования этого древнего языка, к великому французскому языковеду, который жил рядом с этой женщиной на самом краю Европы в примитивных условиях целых пять лет — без электричества, водопровода, на картошке с рыбой, и его, дорогие читатели, слушатели, зрители, обязательно нужно почтить орденом Почетного легиона из рук самого президента, за его вклад в культуру, преданность этому умирающему языку, его древней красоте. Он погладил ее ладони. А дальше пойдут вопросы, как оно обычно бывает, Бан И Флойн. Почему ирландский язык? Почему не язык басков? Или бретонский, профессор Массон? Вы ведь, кажется, выросли в Бретани? Что думают ваши родители? Они, видимо, очень вами гордятся — или они бы предпочли, чтобы вы остались дома и изучали их язык? Вот у них и спросим. Бегом по лестнице, мельтешение магнитофонов, камер и блокнотов, бегом на пятый этаж, а там она, неподвижно стоит у окна, глядя на далекую Атлантику, и она скажет журналистам, что плохо понимает, почему он поехал в Ирландию спасать ирландский язык, когда должен находиться в Алжире и осваивать ее язык — классический арабский, литературный арабский, язык, которому она пыталась научить его в детстве, неделя за неделей занятий с человеком, всей душой преданным языку и Алжиру, который неделя за неделей все отчетливее понимал, насколько я равнодушен к его пылу, понимал и то, что отец мой — француз, французский военный, французский колониальный солдат, который увез мою мать из Алжира во Францию, и кожа у меня светлее, чем у нее, имя у меня более французское, и за это он меня бил, бил больнее, чем других мальчишек, когда ходил по рядам, открытой ладонью по затылку, жалил тычками пальца в щеку, глядел мне в глаза, вновь и вновь рассказывая о страшных злодеяниях французов в Алжире: мечети превращены в соборы, земли отобраны и за гроши проданы алчным европейцам, язык поруган, религия под запретом и даже хуже того — от нее добровольно отказались, чтобы стать французами. А еще голод. Не забывайте про голод, мальчики. Особенно ты, Массон. Очередная затрещина. Никогда не забывай про голод, Массон. До конца дней не забывайте о том, как наша великая страна мучилась под французским ярмом, как французы превратили нас в миниатюрную Францию, ухоженные деревеньки, виноградники, часовые башни, а мы были кочевниками, пастухами, у нас была своя страна, свои гордые обычаи, свои древние языки, но к ним относились нетерпимо, их отменяли, истребляли — вы меня понимаете, мальчики? Понимаете, что вам

продолжать великую борьбу, как полагается всем сынам Алжира?

Я поднял руку.

Но мой отец француз, сказал я.

Он треснул меня по затылку, больнее обычного. Я посмотрел на маму, сидевшую за пластиковой перегородкой. Она читала и потягивала чай, голова обмотана платком.

Джордж Уолш — пятидесятиоднолетний протестант, сотрудник полиции, женат, один ребенок. Во вторник, тридцать первого июля, он сидит в машине без опознавательных знаков перед зданием суда в Арме. Подъезжают два бойца Ирландской освободительной армии, открывают огонь, Уолш погибает от изрешетивших его пуль.

Ты кардинала слышала, мам?

Нет.

Призывает их прекратить кровопролитие.

Думаешь, они послушают?

Нет.

И я так думаю.

Ну он хоть попытался, сказала Марейд.

Да, вроде того.

Бан И Нил передала Марейд корзину с одеждой.

Отнесешь Джей-Пи? Я слышала, он дома с этим его диктофоном.

Он умом тронется ее слушать, все мотает пленку туда-сюда, туда-сюда.

Бан И Нил покачала головой.

Один чокнутый в деревне, другой на утесах, ну и лето выдалось.

Марейд отнесла корзину. Поставила на стул рядом с Массоном.

Вот, все готово.

Спасибо, Марейд. Кофе хочешь?

Она села.

Можно.

Он поставил воду на огонь.

У тебя вид усталый, Марейд.

Правда?

Она улыбнулась.

Сам, знаешь ли, виноват.

Наверное.

Он откинулся на спинку стула. Включил диктофон. Ты ей нравишься, Джей-Пи, столько ей внимания оказываешь.

Мне это самому по душе, Марейд.

Они слушали: голос ломкий, прерывистый.

Она слабее, чем я думала, сказала Марейд.

И старше.

Верно.

И язык у нее состарился.

Ирландский стремительно меняется, Марейд.

Она погладила его по руке.

Хорошо, что он вообще есть, Джей-Пи.

Вода вскипела, забурлила. Он заварил кофе, поставил кофейник и две чашки на стол.

Молока хочешь, Марейд?

Да. И сахара.

Он помешал сахар, молоко. Снова включил диктофон. Они пили и слушали.

Она много знает, сказал он.

Болтает всякие глупости. Сказка за сказкой. Она надежная свидетельница, Марейд.

Это верно, Джей-Пи. От нее ничего не укроется.

Он потянулся, заправил ей волосы за ухо.

Она мне сказала, ты ходишь в будку к англичанину.

Она отпила из чашки, радуясь, что кофе сладкий. Да, я там была, и дальше была, на утесах.

Что ты там делала?

Тебе-то что?

Интересно.

Почему?

Он подлил ей кофе. Она сама добавила себе сахара и молока.

Лиама ищу, Джей-Пи.

Массон поднял чашку.

А, ну конечно.

Отпил немного.

Ну так? — спросил он.

Что — ну так?

Нашла?

Она покачала головой.

Нет, пока нет.

А часто ты туда ходишь его искать, Марейд?

Она пожала плечами.

Когда как. Летом чаще, чем зимой. Зимой далеко не отхожу. Только к бухте и к берегу.