Из невозвратной стороны - Евгений Евгеньевич Сухов

– За что клеймить-то?

– Не поделился жидяра.

– С кем?

– С теми, кому не дали.

– Они же на страну не срали.

– Какая жалость. А я и не знал, что премии Нобеля только за это дают.

– И чем больше навоняешь, тем ценнее для либералов за бугром.

– А здесь-то чего не издали?

– Вони побоялись.

– Или…

– Вот за это и надо заклеймить.

– А мы при чём?

– Вся совесть нашей страны – московская художественная интеллигенция, Союз советских писателей, – все возмущены, – сказал я.

– Да хрен с ней! У них наша совесть, пусть и осуждают. А мы при чём? У нас одна совесть – вкалывай.

– Весь советский народ осуждает, – не унимался я.

– Он читал?

– Кто?

– Весь советский народ.

– Если Союз писателей, интеллигенция осудили, то им можно верить. Значит, она антисоветская, клеветническая, – настаивал я.

– Командир, а ты читал? Тебе я поверю.

– Нет. Он, по-моему, поэт. Какие-то стихи писал.

– А ты ни хрена не понимал.

– Точно.

– Значит, он не овощ.

– Жаль. А то б в салат его и под водочку.

– Куда тебе под водочку? Ты от газировки пьянеешь.

– Я не враг здоровью.

– Вот и жрёшь эту пастернаковскую гадость.

– Так она обзывается.

– Да нет, книга обзывается… то есть называется «Доктор Живаго».

– Как? Доктор Жидяго?

– Повело.

– Ну не расслышал. Хотя какая разница? А ты откуда знаешь про этого Жидяго?

– В «Литературной газете» громадная статья вышла, – сказал я.

– Значит, только из газеты.

– Общезаводское мероприятие. Сам секретарь парткома мне поручение дал о стопроцентной явке под личную ответственность, – гнул я своё.

– Получается, пойдём туды – знаю куды, осудим того – не знаю кого. За то…

– Хрен знает за что.

– И почто?

– Жопу драть за что?!

– Пусть не клевещут.

– Мы не читали.

– Да ты вообще ничего не читаешь.

– Зато считать умею. Жаль, не Пастернак, а то я б с высокой трибуны заводоукрепления много рецептов дал с пастернаком.

– Ну что, пошли? – спросил я.

– Тебе, командир, очень надо?

– Я обязан привести коллектив.

– Пошли, мужики. Не будем подводить молодого командира. Пусть в бугры выбивается.

– Как-то не по-людски всё это, не по-русски, – сказал молчавший до сих пор сварной Юрий Мазанов.

Я знал из личного дела, что он сидел два раза. Но сварной был от Бога, Юрий Мазанов.

– Беда! Народ только узнал эту овощную фамилию. Наделал, огрёб деньжищи. А остальные жидяры от зависти травить его начали.

– До того знать не знали. Жрали говно-то это!

– А ты пробовал?

– Нет.

– Тогда помолчи. Очень вкусный и полезный овощ.

«Интересно получается, пастернака никто не ел, и говорить о его вкусе абсурдно. Пастернака никто не читал, а осуждать будем. Да ещё на митинге, – рассуждал я. – Бред какой-то!»

– Изволили забыть, во главе с нашей самой передовой, самой прогрессивной интеллигенцией. И мы должны верить на слово.

– Не знаю. На вкус, на цвет товарищей нет.

– На какой вкус? Мы же ни то ни другое не пробовали.

– Можем попробовать.

– Как? Что?

– Пробовать или почитать.

– Почитать Жидягу***, Живагу не дадут.

– А если Пастернака попробовать?

– Чокнулся.

– В лагере, на нарах.

– Чтобы перевоспитать. А он будет после воспевать перевоспитателей.

– И объявит на весь мир, какая у нас самая передовая, прогрессивно-репрессированная интелегонция.

– Опять понесло.

– А что я сказал, командир?! Просто развиваю ситуацию, что может быть, если…

– Да ничего. У интелегонции на доносы друг на друга времени не хватает просто.

– В художественной форме, – хмыкнул сварной Юрий Мазанов.

– Даже лучше, чем в своих творениях-варениях, – подхватил любитель пастернака и не любитель спиртного.

– Так идём Пастернака сжирать. Командира выручать. Время идёт, пора базару внимать, – сказал сварной Мазанов.

– Не идём, – заупрямился вдруг я.

Все замолчали.

Сварной пристально посмотрел на меня:

– Тебя, командир, осудят за то, что ты не осудил.

– Всё равно не пойдём.

– Давай скажем, коль пытать начнут, что на родах были.

– У кого?

– У меня. Корова телилась. Тройня шла, и мы помогали.

– Все?

– Все.

– Тройня. Окотись. Ветеринар.

– В рабочее время. За это совсем недавно знаешь что могло быть? Саботажник. Червонец минимум, без права переписки, – сказал Мазанов.

– Со мной дурно стало. Пастернаком отравился.

– Не брендь.

– У нас авария была, мы не могли судно оставить.

– Какая?

– Ты варил сегодня корпус?

– Варил.

– А почему? В корпусе, ниже ватерлинии, обнаружилась течь. Неожиданно прорвало шов. И мы, проявив высокие моральные качества советского рабочего класса, почитай героизм, бросились устранять ЧП. Мы телами своими закрыли пробоину и заварили её потом.

– Понесло.

– Почему? Это интелегонция лягает, а мы, рабочие, закрываем собой. Да, можем показать заплатку.

– А это мысль, если что, – поддержал Мазанов.

– Да за такое каждому по медали положено.

– Понесло.

– Ну ладно, одну на всех.

– Получите! – сказал сварной и развернул свёрток с воблой. – Сам делал. Пошли пиво пить.

– Пока его Нюрка не женила.

– А мы к тёте Шуре. У ней всегда свежее.

И мы пошли с наградным свёртком пить пиво.

А во мне звучала песня в исполнении Марка Бернеса, и то, что бесконечно мучило внутри, отпустило.

Это была, наверно, совесть, она перестала ныть, и я успокоился. Я поступил по совести. А по какой совести поступила совесть всего народа – интелегонского? Теперь мне были безразличны их мнение и тем более их совесть.

И пока я шёл с бригадой к пивнушке под открытым небом, я точно знал, что скажу секретарю парткома завода. Не стану врать про пробоину в борту, хотя она имела место быть, но мы заварили её ещё третьего дня.

И мы пошли по Волге на катере. Пиво пить.

Пахло рекой, катером, смолой и свежестью.

Пахло радостью, жизнью. Появились яркие большие шары пожелтевших ив.

И Пастернак, любящий здоровый образ жизни, стоявший за штурвалом, сбавил обороты и медленно вошёл под кроны деревьев в протоку, известную ему одному.

Катер шёл по цветному тоннелю, где и вода была цветной от покрывавших её листьев.

В конце тоннеля ларёк, похожий на старую избёнку, с надписью «Пейте пиво пенное – будет харя здоровенная!».

Здесь всегда было свежее пиво. Пена в кружках долго не оседала. А из-за пролитого пива можно было легко прилипнуть к стульчику как положено.

Мы расположились на поваленном дереве и стали разделывать воблу. А что её разделывать: шкуру снял – и всё. Ан нет! Положено резким движением оторвать брюшко, очистить и только потом спинку прозрачно-коричневатую отдирать.

– Тоже наука. А брюшко! Самое вкусненькое и жирненькое в нём, – сказал я.

– Темнота. Не наш ты человек, командир.

– А я всё равно больше брюшко люблю.

– Не… не наш. Не как все ты –