Девичья фамилия - Аврора Тамиджо

На следующий день она вышла из дома после обеда – оставила записку, что пошла купить землю для растений, и на всякий случай заявила об этом вслух, пока женщины были заняты делами, а отец дремал на диване. Ей хотелось надеть платье покрасивее, она бы выбрала белое с маками, но был риск, что на это обратит внимание Лавиния – сестра только такие вещи и замечала, уж на них у нее глаз был наметан. Поэтому Патриция просто вышла на улицу, как делала обычно, когда отправлялась покупать новые растения.

Пеппино, как они и договаривались, появился на углу улицы Серрадифалько в той же белой машине, что и накануне. Автомобиль принадлежал одному из двух солдат, с которыми он приехал из Мерано, но Пеппино сидел за рулем так, словно машина была его. Они выехали из центра, проехали по кольцевой развязке имени Моряков Италии, миновали большой парк с высокими деревьями на границе города. На берегу моря они взяли по рожку мороженого и отправились бродить среди семей, молодоженов и девушек в пышных юбках. Пеппино держал руку в кармане зеленых брюк, его галстук болтался поверх рубашки с короткими рукавами. Патриция разглаживала пальцами складки на простенькой юбке, которую ей сшила мама, – на каждый день, уж точно не для прогулок по пляжу с Пеппино Инкаммизой. Он болтал без умолку, как в те дни, когда они учились в пансионе и на каждой перемене он рассказывал ей новую историю про коммунистов.

– Мы с товарищами заполнили налоговую декларацию за нашего капрала. Он сэкономил на услугах бухгалтера, вот и отпустил нас на неделю в отпуск домой.

– Кто знает, что вы там наворотили в этой декларации. Когда он во всем разберется, то прибавит вам еще минимум неделю службы.

Патриция заявила это со всей серьезностью, но Пеппино, не обидевшись, захихикал и продолжил болтать. Патриция слушала, стараясь не испачкаться каплями фисташкового мороженого, стекавшими по вафельному рожку, и смотрела на Пеппино. Прислонившись спиной к блестящей белой стене знаменитого танцевального клуба «Ла Сиренетта», она набралась смелости и спросила:

– Почему бы тебе не прийти завтра на ужин? Познакомишься с моей семьей.

– Нет, не могу. Мне нужно возвращаться в Мерано, ехать далеко.

– Приходи, хотя бы кофе выпьешь. Это быстро, потом сразу уедешь.

Пеппино тряхнул своей головой, на которой больше не было кудрей.

– Если я вот так, ни с того ни с сего, заявлюсь к тебе домой, твой отец пристрелит меня из обреза. И будет прав.

– Обрезы у твоих приятелей из деревни, у моего отца его нет. И я никогда не видела, чтобы он стрелял. Почему ты не хочешь с ним познакомиться?

– Патри, я не могу просто так прийти к тебе домой. Твой отец наверняка решит, что я хочу на тебе жениться. Можешь представить, что будет, если мы с тобой поженимся? Я буду как голубь, который попал в клетку ко льву на вилле Джулия: или загрызут, или сам от страха помру. Боже сохрани!

Подтянувшись на загорелых руках, Пеппино уселся на стенку рядом с Патрицией и залился резким, немного скрипучим смехом. Не то чтобы Патриция когда-либо задумывалась о замужестве, но эта идея уж точно не казалась ей настолько комичной. И речь точно не шла о том, чтобы заключить брак со свирепым зверем вроде знаменитого льва с виллы Джулия, который так нравился Маринелле, когда они вместе ходили смотреть на него.

– Я девушка. Я выйду замуж, как и все.

Патриция увидела, как Пеппино схватился за живот от хохота. И чуть не столкнула его со стенки.

– Бедный твой муж, не хотел бы я оказаться на его месте.

Он, конечно, шутил – и думал, что ужасно остроумно. Но в груди Патриции разливалась обжигающая волна, поднималась к голове. Руки покалывало, ее так и подмывало спросить Пеппино Инкаммизу, не затем ли он писал все эти письма и не затем ли проделал весь этот путь из Мерано, чтобы рассмеяться ей в лицо. Какая-то часть ее не могла отделаться от мысли, что, может быть, в том платье с маками, которое Патриция не решилась надеть, она была бы больше похожа на девушку и меньше – на страшного зверя, и парень бы и не подумал над ней насмехаться. Однако в тот момент ее раздражало буквально все в привлекательном лице Пеппино: длинные ресницы, прямой нос, лукавая улыбка. Неужели его внешность или то, что он приезжал и уезжал когда вздумается, давали ему право вести себя так, будто он лучше нее? Ничего из этого она не произнесла вслух. С усилием подавив гнев, она задрала нос, который с годами становился все более орлиным, все больше похожим на нос Себастьяно Кваранты и дяди Донато, и повернулась прямо к ухмыляющемуся Пеппино:

– И вообще, у меня другие планы. В сентябре я поступаю в университет.

Пеппино прекратил смеяться.

– Такая важная новость, а ты говоришь мне только сейчас. Расскажи подробнее.

Даже если Пеппино не хотел брать ее в жены, он все равно был единственным, кому Патриция могла рассказать все как есть. И действительно, он внимательно слушал ее, пока они шли от клуба к машине, а потом возвращались на улицу Серрадифалько, где встретились.

– А ты рассказала дяде Донато про университет? Он разберется с этим за полдня.

Патриция покачала головой с надменным видом, унаследованным от отца, Санти Маравильи.

– Да при чем тут дядя?

Только такой невежда, как Пеппино, мог подумать, что дядя Донато знает, как решать столь важные вопросы. Презрительный тон Патриции выбил Пеппино из колеи, но он настаивал:

– Твой дядя горы свернул, чтобы меня взяли в пансион Святой Анастасии, а ведь это мелочь. Ради того, чтобы его племянница поступила в университет, он дойдет до самого Отца Небесного.

В тот день они проговорили несколько часов – хоть и не виделись так долго, а будто попрощались только вчера. И расставание вышло грустным: Пеппино сидел в белом автомобиле, Патриция стояла на тротуаре в своей юбке на каждый день. Она холодно простилась и снова поклялась себе больше никогда не отвечать на его письма. Ничего не понимающий Пеппино смотрел, как она уходит, и думал, не лучше ли провести следующий отпуск в другом месте.

Дома никто не спросил у Патриции, где земля для цветов, за которой она отправилась несколько часов назад. Она укрылась на террасе и принялась обрывать сухие листья и подметать опавшие лепестки и веточки, плача от ярости и от пыли, поднимавшейся в воздух после каждого взмаха метлы. Когда Лавиния пришла вылить на олеандры воду, в которой замачивали фасоль, туча Патриции разразилась бурей. В два шага она пересекла террасу, подбежала к сестре и выбила у нее из рук деревянную миску.

– Ну ты и тупая. Сколько раз я говорила, чтобы ты не поливала мои растения грязной водой?!

– Она не грязная, в ней была фасоль.

– А фасоль что, чистая? Нет. В ней полно грязной земли, жучков и всякой гадости. Так что вода тоже грязная.

Лавиния надулась, а Патриция разозлилась еще сильнее и накинулась на нее свирепо, как лев с виллы Джулия, про которого все думали, что она на него похожа.

– Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Ты что, тупая или глухая?

Видя ее ярость, Лавиния так испугалась, что расплакалась, как в детстве.

– Почему ты всегда со мной так говоришь? Я была не права, прости.

Сельма оторвалась от шитья и встала, чтобы посмотреть, что за шум на террасе.

– Патри, разве можно так разговаривать с сестрой?

– Ты всегда ее защищаешь. Даже когда она убивает мои цветы, ты ее защищаешь.

– От этих твоих цветов грязь одна, – вмешалась Роза. – Занялась бы делом.

Когда позже Лавиния принесла сестре в комнату чашку горячей воды с валерианой, Патриция раздраженно прогнала ее. Однако ей хватило одного глотка настойки, чтобы заснуть. Все лучше, чем удар по голове.

Дядя Донато заглядывал к ним раз в месяц – обычно он приходил пообедать в воскресенье, когда не нужно было служить мессу. Но путь был долгим, и, чтобы побыть с семьей подольше, он приезжал в субботу и останавливался в монастыре при церкви Святого Антонина в получасе ходьбы от их дома. На самом деле