Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— О! Да ты какая нарядная. А мы, видишь… Хозяин-то дома? — сказала Матрена, покрывая плечи большим пуховым платком.

— Нету. В Гумбейку уехал.

Лена почувствовала, что настороженная взволнованность, с которой она сюда шла, покинула ее. Она почему-то была уверена, что Феню послал брат и теперь вздохнула с легким разочарованием. Все стало как-то менее интересно. Остальным понравилось, что хозяина нет дома, они посмеялись с видом заговорщиц. Так-то посвободнее будет.

Дети еще не спали, и Александра тотчас же расположилась среди них. Оказалось, что с Танюшкой они уже знакомы, поэтому между ними сразу завязался интересный разговор. Танюшка уселась тете на колени, Вася доверчиво облокотился оспинку ее стула и рассказал, сколько вчера сбили фашистских самолетов. Лена и Женя наблюдали, улыбаясь и слегка завидуя той доверчивости, с которой к Александре льнули дети.

— Танюшка! — сказала она. — Знакомься. Вот это — тетя Женя, а это — тетя Лена…

— Она совсем не как тетя, — ткнула пальцем Танюшка на Лену.

— Почему? — удивленно спросили все трое.

— Так, — упрямо сказала Танюшка, исподлобья, по-отцовски, глядя на Лену. Потом отвернулась и, глядя в сторону, сказала: — Она молодая, — и захохотала, боднув головой Александру. — А ты старая.

— Вот тебе и раз! — недоуменно протянула Александра, неприятно пораженная. Лена покраснела и порывисто потрепала ручку девочки.

— Ах, тетю Лену медом не корми, только назови молодой! — с легкой насмешкой сказала Александра. Феня наблюдала, как Александра возилась с детьми и в голове у нее созревала одна мысль.

«Что ж, — подумал она, — а почему бы и нет? Правда, Максим годков на семь, восемь старше, но для мужчины это ничего… Зато какая серьезная, образованная и к детям ласковая…»

Она забрала детей от Александры и отправила их спать. Потом пригласила гостей к столу, завела патефон и, посмеиваясь, поставила запотевшую голубую пол-литровку. Все возмущенно замахали руками. Водка? Ну ее! Все же выпили по стопочке и поздравили друг друга с праздником. Закусили солеными груздями и почувствовали, как по всему телу пробирается веселящая теплота. Женя занесла руку с вилкой и ткнула в скатерть, перемахнув через тарелку. Все засмеялись.

— Вы знаете, я уже пьяная, — засмеявшись громче обычного, сказала Женя.

Феня возмутилась: — От эдакой стопочки?

Александра с аппетитом ела грузди, расспрашивала Матрену, как их солят.

— Ужасно люблю грибы! — сказала она, подбавляя к себе в тарелку. Феня приветливо улыбалась, ей нравилось, что гости хвалили ее угощение.

Матрена раскраснелась, спустила с плеч шаль, и прядка всегда аккуратно подобранных волос полезла ей на лоб, нарушая строговатое выражение ее лица.

Феня поднялась со стула и подошла к печке за жаровней с гусем. Гусь поместился на большом блюде, окруженный горочками риса, утонувшими в золотистом жире. Матрена восхищенно покрутила головой. Эта Феня умеет-таки стряпать!

С гусем пришлось повозиться: Матрена помогала Фене разрезать, Александра держала блюдо, чтобы оно не двигалось. Конечно, выпили по второй стопочке, уже махнув рукой — гулять, так гулять.

Все стало легким и смешным. Все рассказывали что-то веселое и интересное, но почему-то плохо было слышно. Головы были наполнены приятным колеблющимся шумом. Феня, не добившись от Александры ответа на вопрос, обратилась к Матрене и та, не расслышав, охотно согласилась. Лена встала из-за стола и, тщательно ступая по колеблющемуся полу, подошла к патефону, чтобы переменить пластинку. Она нашла свою любимую песню. В комнате зазвенел печальный голос Оксаны Петрусенко, будто запели серебряные колокольчики:

«Взяли ж мене поламали

І в пучечки пов’язали…»

Повеяло тихой грустью и все примолкли, вслушиваясь в звенящую слезами жалобу и думая каждая о своем.

— Хороша песня, — сказала, вздохнув и вытирая пот с раскрасневшегося лица, Матрена. — Это что ж, силком ее замуж отдали, что ли? — спросила она.

Потом Матрена жаловалась Александре на Вешнева.

— А ты напрасно… Ты бригадир и, значит, полная хозяйка в своей бригаде. Один, другой раз дай ему отпор, он и почувствует… — говорила Александра.

— Мошков тоже сказывал, бранился: «Что я ему, — говорит, — мальчишка какой?». Ну, прямо сказать, считает он себя полным хозяином, — говорила Матрена, наклоняясь к Александре.

— Черт знает что! — возмутилась Александра.

— Н-ну, неуемный. Мошков на днях здорово с ним сцепился. Я, кричит, председатель колхоза и не позволю, чтобы посторонние… Эх! Тот как взъярился! Скраснел весь, рукой по столу садит… «Кто тут, — кричит, — самая главная советская власть, я или ты? Таких, — кричит, — председателей, как ты, за… — ну выразился одним словом, — да на свалку! Сниму к чертовой матери!». Это он Мошкову.

Лена сняла со стены гитару, побренчала, настраивая, и, подобрав аккомпанемент, скороговоркой затянула шуточную украинскую… Ей хотелось сбросить все, что наслоилось в душе тяжелого, пережитого за последние месяцы, и отдаться простому, бездумному веселью. Легкий хмель кружил ей голову. Прищурившись, она обвела всея взглядом и беспричинно рассмеялась. Все казалось ей смешным: Женя, которая все время встряхивала головой, будто отгоняла осу, Александра с какими-то необычными, лукавыми глазами, Матрена, вся обмякшая, размахивающая руками не в такт разговору…

— Саша! Да полно вам о делах, — крикнула она.

— И в самом деле! — подхватила Феня. Она метнулась к патефону, быстро нашла пластинку и поставила русскую плясовую.

— А ну-ка, Лена! — подмигнула она и, скрестив на груди руки, затопталась на месте. Лена отбросила гитару, развела руками и пошла навстречу Фене, смешно притоптывая валенками. Феня дробненько прошлась по кругу, не разнимая рук, вертляво уклоняясь на все стороны и, вдруг, слегка взвизгнув, тонким голосом затянула частушку на одной ноте:

Посажу гераньку в банку,

Ты расти, ераночка.

Жду тебя с войны, с победой,

Милый мой духанечка.

Лена подбоченилась одной рукой, лукаво опустила ресницы и в тон завела:

Присоветуйте, подружки,

Что мне делать, как мне быть:

Полюбила бы миленка,

Только некого любить.

Матрена сузившимися глазами посмотрела на плясуний, повела плечами и вдруг сбросила шаль, сложила на груди руки и степенно поплыла по комнате, удерживая на губах едва заметную усмешку. Потом подмигнула Александре и зачастила скороговоркой:

Я плясать не собиралась,

Не хотела песни петь,

Но гармошка заиграла

Невозможно утерпеть.

— Ай да Ильинична! — вскричала Александра и сделала шаг