Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Маме принесли второй бокал вина.

– Знаешь, Жанн, меня родители в свое время не отдали в художественную школу, как я туда ни просилась. Считали, что все это пустое. И плевать им было на то, что мне нравилось рисовать. Поэтому для меня было важно не повторять с тобой тех же ошибок. И видишь, как хорошо все в результате сложилось. Ведь правда?

Я кивнула. И отвела глаза.

К середине второго бокала мама всегда становилась сентиментальной. Но я знала, что это пройдет. Еще минут десять, и все. Нужно перетерпеть. Я справлюсь.

Лично меня никто не спрашивал, хочу ли я в этот кружок. И не было у меня в детстве какой-то особой склонности к рисованию. Мама просто пришла однажды домой и сказала, что с завтрашнего дня я иду на занятия живописью. Вот и все. И я помню прекрасно, как ненавидела этот кружок. Как пыталась отмыть краску с пальцев. Как раздражали меня постоянные пятна на одежде. Помню свой ступор, когда меня снова и снова заставляли смешивать на палитре содержимое этих проклятых тюбиков. Как пытались объяснить сочетаемость различных цветов. На бумаге. На цветовом круге. На собственных непонятных примерах. Стремительно теряющим благожелательность голосом. А я хотела лишь одного – чтобы это поскорее закончилось. Нет, случались, конечно, и приятные моменты. Те же занятия по композиции. Или же несколько недель, в течение которых нас учили рисовать грифельными карандашами и углем. Но все это не меняло картины в целом.

Я ненавидела этот кружок. Я его до сих пор ненавижу.

Второй бокал был допит. Вместе с остатками сентиментальности. Мама заказала еще вина и полезла в сумочку.

– Да, Зинаида просила тебе передать. В качестве благодарности.

Она протянула мне узкий конверт с логотипом известной туристической фирмы. В котором обнаружился сложенный втрое листок плотной бумаги.

– Это сертификат с открытой датой на предъявителя. Недельный тур на двоих. Испания, Коста-Дорада, отель первой линии, полупансион, с номером Sea View. Зинаида сама подбирала, у нее дочка в этом агентстве работает.

Путевка на юг? Серьезно? Она что, издевается?

Мама внимательно наблюдала за моей реакцией. И, выдержав паузу, сказала:

– Жаннуль, дорогая, конечно же, я помню, что ты плохо переносишь жару и никогда не ездишь на юг. Но это ведь не от меня – это от Зинаиды. Она хотела как лучше, хотела сделать тебе приятное, – мама взяла сертификат из моих озадаченных рук. – Но ты не переживай – если путевка тебе не нужна, я найду, куда ее пристроить.

И не дав мне опомниться, мама быстро убрала сертификат обратно в сумочку.

Я еще не пришла в себя от разыгранной миниатюры с подарком Зинаиды, как маме снова принесли вино. Она подняла бокал. Покрутила бледно-желтую жидкость по закругленным стеклянным стенкам. Поднесла к губам. Но в последний момент остановилась. Пристально посмотрела мне в район переносицы.

– Жанн, ты так и не дозрела еще? Ну, с межбровьем.

Я вздрогнула. И чуть было не выдала себя. Чуть было не обернулась. Хотя в этом не было необходимости. Все можно было прочитать по расслабленному маминому лицу: жертва пластической хирургии уже покинула ресторан.

Но я не собиралась сегодня обсуждать мою внешность. Не сегодня.

– Давно хотела тебя спросить, мам, – ты так и не была больше в театре? С тех самых пор?

Все выпитое мамой шардоне обратилось в выдохшуюся минеральную воду. Она глотнула из бокала, но там тоже была вода. Мама поставила бокал на стол и взяла в руки телефон.

– Нет, не была. И тебе не советую. Нечего там делать.

– Неужели ты за все эти двадцать три года…

– Жанн, – мама резко меня оборвала, – ты действительно хочешь поговорить со мной о театре? О театре???

– Я…

Мама покачала головой и быстрым изящным жестом оживила экран телефона.

– Але? Да, привет… Послушай, меня нужно забрать. Из ресторана… Нет, за руль сесть не могу… Что значит почему? Потому, – мама поморщилась. – Записывай адрес. Только в ресторан заходить не нужно… Почему, почему… Да все потому же. Припаркуйся неподалеку и набери меня. Все, давай.

Мама нажала на отбой. Достала из сумочки несколько купюр, положила их на стол и поднялась. А я вдруг поняла, что с того момента, как папа от нас ушел, я никогда не видела маму с другими мужчинами.

– Все, Жанн, я пошла. И если тебя это так интересует, то да – все эти годы я ни разу не была в театре. С тех самых пор, когда это ничтожество нас с тобой бросил. Аривидерчи.

Он

Красивое здание – величественное и в то же время нездешне аскетичное, опоясанное прохладным серым камнем, охраняемое совами и (я был в этом уверен) государством – точь-в-точь как мои фантазии о том, что я действительно мог отыскать любимый дом Жанны. Как закоренелый, хоть и беспочвенный оптимист из двух вариантов – неверный адрес и проигнорированное Жанной свидание – я без колебаний выбрал для себя наименее обидную опцию. Позволил самолюбию убедить себя в том, что все-таки ошибся с домом.

Назначенное Жанной время давно миновало, я перешел на противоположную сторону Большого проспекта и последующие полчаса вкалывал в свои дряхлеющие надежды инъекции проезжавших мимо меня белых «Порше Кайенов». Наконец на пятом внедорожнике я сломался, пора было уходить, пора было демонтировать то жалкое зрелище, в которое я стремительно превращался, а главное – я неожиданно осознал преимущества второго варианта: ведь только в случае, если Жанна просто не пришла, у меня имелись основания для каких-нибудь претензий.

Я достал телефон, сфотографировал огромное, занимающее целый квартал здание-крепость и отправил едва поместившийся на экране смартфона дом Жанне в качестве доказательства. Моей уникальности и ее ледяной и такой жестокой по отношению ко мне неприступности. Затем помедлил, словно для завершенности этой сцене на Большом проспекте не хватало какого-то крохотного, но очень важного штриха, и тут мимо меня проехал грузовой фургон с надписью «Доставка льда». И все, мироздание провернуло свои жернова, и я машинально сдвинулся с места и пошел вслед за исчезающим из виду фургоном – ведь если следовать за льдом и ни на что не отвлекаться, рано или поздно он просто обязан привести меня к Жанне Борген. Точно так же, как редчайшая девиация