Игра в классики - Хулио Кортасар

— Очень мило, — равнодушно заметил Грегоровиус.

— Да, в ней заключена «великая философия», как сказал бы Ледесма. Нет, вы его не знали. Он был до Орасио, еще в Уругвае.

— Это тот негр?

— Нет, негра звали Иренео.

— Так история про негра — правда?

Мага удивленно посмотрела на него. Грегоровиус действительно дурак. Кроме Орасио (и то иногда…), все мужчины, которые ее хотели, всегда вели себя как форменные кретины. Помешивая молоко, она подошла к кровати и попыталась заставить Рокамадура выпить несколько ложечек. Рокамадур пищал и отказывался пить, молоко пролилось ему на шею. «Топи-топи-топи, — приговаривала Мага с интонацией зазывалы, призывающего купить выигрышные билеты. — Топи-топи-топи», — пытаясь засунуть ложечку в рот Рокамадура, который весь покраснел и не хотел молока, но вдруг, неизвестно почему, уступил, немного откинулся на подушку и стал глотать ложку за ложкой, к большому удовлетворению Грегоровиуса, который набивал трубку и чувствовал себя немного отцом.

— Чин-чин, — сказала Мага и, поставив кастрюльку рядом с тахтой, стала заворачивать в одеяло Рокамадура, который уже засыпал. — Температура все еще высокая, тридцать девять и пять, не меньше.

— Вы не ставили ему градусник?

— Да разве ему поставишь, он потом плачет полчаса, Орасио не может этого выносить. Я сама чувствую, когда пробую у него лобик. У него больше тридцати девяти, не понимаю, почему она не снижается.

— Боюсь, это не слишком надежный способ, — сказал Грегоровиус. — А молоко ему не повредит, с такой температурой?

— Для ребенка она не такая уж высокая, — сказала Мага, закуривая сигарету «Голуаз». — Давайте лучше погасим свет, тогда он сразу уснет. Выключатель вон там, у дверей.

От печки шел свет, который разгорелся еще ярче, пока они сидели друг напротив друга и молча курили. Грегоровиус смотрел, как поднималась и опускалась сигарета в руке Маги, как ее лицо, до странности бледное, вдруг зажглось жаром, словно угли, глаза, глядевшие на него, заблестели в полумраке, откуда доносились всхлипывания и попискивания Рокамадура, все тише и тише, пока не прекратились совсем, и осталась только икота, которая повторялась через равные промежутки времени. Часы пробили одиннадцать.

— Он не вернется, — сказала Мага. — Он придет только затем, чтобы забрать свои вещи, но это все равно. Все кончено, капут.

— Я вот думаю, — осторожно начал Грегоровиус, — Орасио такой чувствительный, он с таким трудом вживается в Париж. Ему кажется, он делает что хочет, но он пытается пробить стену. Стоит посмотреть на него, когда он ходит по улицам, я один раз довольно долго шел за ним.

— Шпион, — сказала Мага почти с симпатией.

— Скажем так, наблюдатель.

— На самом деле вы следили за мной, даже если меня тогда с ним не было.

— Возможно, я тогда об этом не думал. Мне интересно поведение моих друзей, это куда увлекательнее шахмат. Я узнал, что Вонг мастурбирует, а Бэбс предается человеколюбию в духе янсенизма: поворачивается лицом к стене, а на ладони держит кусок хлеба с чем-то там внутри. Когда-то было время, я и мать свою изучал. Давно, в Герцеговине. Адгаль меня привлекала необычайно, она, не снимая, носила светлый парик, но я-то прекрасно знал, что волосы у нее черные. Никто в замке этого не знал, мы поселились там после смерти графа Росслера. Когда я ее спрашивал (мне тогда было от силы десять лет, и это было счастливое время), моя мать смеялась и заставляла меня поклясться, что я никому не открою правду. Мне покоя не давала эта правда, которую надо было скрывать и которая была понятней и красивей, чем светлый парик. Парик был настоящим произведением искусства, мать запросто причесывалась в присутствии горничной, и та ничего не подозревала. Но когда она оставалась одна, сам не знаю почему, но мне так хотелось в это момент спрятаться под диваном или укрыться за фиолетовыми гардинами. Я решил проделать дырку в стене библиотеки, которая была смежной комнатой с будуаром моей матери, я трудился по ночам, когда все думали, что я сплю. И я увидел, как Агдаль сняла светлый парик, распустила черные волосы, которые делали ее совершенно другой, такой красивой, потом она сняла другой парик и явила моему взору абсолютно гладкий бильярдный шар, нечто настолько отвратительное, что в ту ночь меня тошнило и большая часть гуляша осталась на подушке.

— Ваше детство немного похоже на узника Зенды,^[283] — задумчиво сказала Мага.

— Это был мир париков, — сказал Грегоровиус. — Я спрашиваю себя, что бы на моем месте делал Орасио. В самом деле, давайте поговорим об Орасио, вы хотели мне что-то сказать.

— Какая странная икота, — сказала Мага, глядя на Рокамадура. — Первый раз у него такое.

— У него что-то с пищеварением.

— Почему все только и говорят о том, чтобы я положила его в больницу? Вот и врач тоже, ну этот, похожий на муравья. Не хочу я класть его в больницу, ему это не понравится. Я делаю все, что нужно делать. Бэбс заходила сегодня утром и сказала, что ничего опасного нет. Орасио тоже считает, что все не так уж серьезно.

— Орасио не вернется?

— Нет. Орасио придет забрать свои вещи.

— Не плачьте, Люсия.

— Я сморкаюсь. Вроде перестал икать.

— Расскажите мне, Люсия, может, вам станет легче.

— Я ничего не помню, да и не к чему это. Нет, помню. Но зачем? Какое имя странное, Адгаль.