Титан - Сергей Сергеевич Лебедев

Возвратившийся ребяческий страх усугубил мой новый, взрослый страх. Мне почудилось, что я с ранних лет был, выходит, обречен злу и лишь чудом избег его силков. А теперь уже поздно сворачивать во дворы, прятаться и увертываться. Отсрочек больше не будет, и надо, увы, нести себя этому злу в пасть. Другого выхода нет.

И я бы пришел в Дом таким, заранее покорным, готовым сдаться. Идти-то оставалось шагов двести, не больше. Но здоровенная белая чайка, из тех, что залетают в город с дальнего моря, сидят, глупо-значительные, на колокольне закрытого, превращенного в склад костела, облегчилась, взлетая с урны, плеснула мне в лицо жидкой желтой дрисни, склеившей волосы и затекшей за воротник.

Меня вырвало. Не столько от смрада, сколько от неожиданности и от того замешанного на мнительности ужаса, в который ввергают неуверенных в себе и потому подчеркнуто приверженных чистоте и порядку людей мерзкие шуточки жизни.

Но, утеревшись кое-как носовым платком, я сел на скамейку и рассмеялся. Там, куда я шел, меня должны были макнуть лицом в дерьмо – и вот пожалуйста. Как же я, измаранный и вонючий, хохотал!

Таким, обгаженным, я и явился к ним. Не тушуясь, протянул в бюро пропусков листок повестки с желтой противной каплей. Встретили меня брезгливо, отвели умыться, посочувствовали казенно: мол, бывает, – а сами еле смех сдерживали, потеха же! И все их отработанные приемчики, перепасы, вдруг стали потешными и безвредными. Они не могли настроиться, они уже предвкушали, как расскажут сослуживцам – представляешь, вызвали одного типчика, так на него птица насрала считай что у самых дверей, – и так и не сумели правильно меня обработать. А второго шанса я им уже не дал.

Теперь я снова хожу в тот Дом.

В кабинете, где меня допрашивали, ныне подсобные помещения архива. А стены те же, неровные и бугристые, с потеками и наплывами. Тогда мне мерещилось, что это людские муки отложились, запечатлелись в штукатурке. Сейчас я вижу, что это просто плохая работа. Мучить людей они научились, а вот штукатурить стены – нет.

Из читального зала на втором этаже видны площадь, красно-белый костел, скамейка, рядом с которой меня обгадила чайка. Окна коридора выходят в замкнутый дворик бывшей внутренней тюрьмы, в желтый квадратный колодец.

Он вовсе не выглядит зловещим, этот дворик. Он теперь часть музея. И туристы входят в решетчатую клетку для прогулок, пытаясь – во всяком случае, по мысли устроителей музея, – примерить на себя отчаяние узников.

Я, увы, не верю в эту благонамеренную педагогику, хотя и признаю за ней право на существование. По моему опыту, к настоящей встрече со злом нельзя подготовиться, натренироваться. Она всегда застает врасплох. И чудо, истинное чудо, как раз и состоит в том, что находится тот, кто сперва так же растерян, как все остальные, кто сверстник своих сверстников, брат братьев или сестра сестер, – но на этом человеке зло не оставит печати, сколько бы оно ни тщилось.

Это, как вы понимаете, не я.

Да, я возвратился в Город, где я не был четырнадцать лет. Наше жилье здесь давно продано. Я долго выбирал, где остановиться, листал Booking и Airbnb, но каждый адрес вызывал невольные воспоминания. А мне хотелось найти отстраненное, как бы выгороженное место, временный дом для пришельца.

Но Город своенравно показывал, что таких мест нет. И вдруг, когда я обновил страничку поиска, выскочила эта квартира. Название улицы я не распознал, Липовая и Липовая. Посмотрел на Google maps, далеко ли будет ходить в архив. И по карте, по расположению, узнал ее. В мое время она называлась улица Коммунаров.

Дом?

Дом двадцать один.

Тот самый.

Я всмотрелся в фотографии квартиры. Все было другое. Фиолетовые стены. Розовый потолок. Надутые, как силиконовые губы, белые кожаные кресла. Будто кто-то, ретивый, как ребенок, которому впервые попали в руки цветные фломастеры, пытался закрасить прошлое этих комнат. Но я их узнал по виду из окна кухни: кирпичная труба котельной со ржавыми скобами лесенки торчит ровно в центре рамы.

Дом двадцать один, квартира четырнадцать.

Тут жил и умер тот, ради кого я приехал в архив. Я старался не думать об этой квартире. Не собирался даже проходить по той улице. Хотел быть беспристрастным. Но кто-то отменил бронь, и квартира сама позвала меня: приходи.

Тот, кто умер в ней, не оставил законных наследников. После похорон меня вызвали к нотариусу и в присутствии двух офицеров в штатском зачитали последнюю волю покойного: все свое имущество и труды он завещал мне.

В тот миг я чуть было его не проклял. Потому что он – буквально – проклял меня.

Госбезопасность прекрасно знала, что у него были давние друзья. Были единомышленники. Почему же не им? Почему – молодому человеку, с которым он едва знаком?

В их власти было отменить завещание юридически. Скрыть его, уничтожить. Но они предпочли разыграть оперативную комбинацию. Во-первых, они были вынуждены, – время уже не то, прежнее, – следовать некоторым правилам. А во-вторых – непредвиденность завещания указывала на тайну. На связь, которую они упустили.

И они вцепились в меня.

Привезли, после оглашения завещания, в его квартиру; тогда-то я и был в ней первый и единственный раз.

В квартире шел обыск. Они не стеснялись, конечно. Наверное, я должен был спросить про ордер. Но я был слишком зол на него, на непрошеного дарителя. Зол и испуган. Просидел шесть часов на кухне, уйти мне не позволили: вещи-то как бы уже мои.

Потом, поздним вечером, они подогнали тентованный грузовик и вывезли всю обстановку.

– Сугубая формальность, – вдруг по-отечески сказал мне руководивший обыском офицер. – Квартиру-то мы опечатываем. Она теперь принадлежит государству. А вещи у нас пока полежат на складе. У вас, мы знаем, стесненные жилищные условия. Вы определитесь, где будете хранить. И мы все по описи передадим.

Удивительно, но я и вправду поверил, что это формальность. Обыск-то завершен. Ничего не найдено. Пусть у них и полежат, думал я. Мне вывозить некуда. Да и незачем.

Однако уже через неделю мне позвонил домой давешний офицер и вкрадчиво спросил:

– Что же вы свое имущество не забираете? У нас тут, знаете ли, не камера хранения. Нехорошо.

– Так грузовик нужен, не могу найти, – попытался я отпереться.

– Ну, с транспортом мы вам поможем, – деловито сообщил офицер. – Завтра за вами зайдет машина.

Меня привезли на ведомственную автобазу. Я даже успокоился; где ж им еще хранить нежданную утварь? Успокоился и расслабился. Договорился накануне, что вещи