Письма, телеграммы, надписи 1907-1926 - Максим Горький

необходимо пройти, а вопросы — кто я, зачем я — разрешить можете лишь Вы сами. Я советую Вам — учитесь! Учитесь настойчиво, упорно, всегда. Читайте серьезные книги — я очень рекомендовал бы Вам Ключевского — Историю, Милюкова — «Очерки по истории русской культуры» — эти книжки скажут Вам, кто Вы исторически, чем Вы были в прошлом, в Ваших предках, может быть, укажут и на то, чем Вы должны быть теперь.

«Работать над собой» — необходимо, огранить себя надобно, и, может быть, Вы заблещете, как самородок, драгоценный камень. Я — работал много и долго, по сю пору работаю и до смерти буду. Хождение мое по Руси было вызвано не стремлением ко бродяжеству, а желанием видеть — где я живу, что за народ вокруг меня? Я, разумеется, никогда и никого не звал: «идите в босяки», а любил и люблю людей действующих, активных, кои ценят и украшают жизнь хоть мало, хоть чем-нибудь, хоть мечтою о хорошей жизни. Вообще русский босяк — явление более страшное, чем мне удалось сказать, страшен человек этот прежде всего и главнейше — невозмутимым отчаянием своим, тем, что сам себя отрицает, извергает из жизни. Среду эту я хорошо знал, жил в ней, а недавно помер брат мой — двадцать лет с лишком босячил он, хороший парень, но — полная утрата воли. Есть среди босяков люди, которым тесно в жизни, но они редки. Их — жалко, это как раз те люди, которые могли бы работать и оставить по себе в бедной нашей жизни яркие, добрые следы. Страна наша очень несчастна, люди в ней — пассивны, работают плохо, дело не любят, а — надо любить свое дело. Я осуждал и осуждаю интеллигенцию за то всегда, что она живет чужими мыслями, мало знает свою страну и тоже — пассивна, больше мечтает и спорит, чем работает, — это пагубно, с этим надо бороться. Но — знайте, что русская интеллигенция, исторически взятая как сила, а не как те или другие лица, — явление исключительное, чудесное почти, и нашу интеллигенцию есть за что любить, есть за что уважать. Она часто впадает в неверие, в отчаяние, но — это наша национальная черта — нигилизм, он и народу свойствен не менее, чем культурным людям, а каков приход, таков и поп, да, да!

К русскому же писателю — я не про себя говорю, поверьте! — надо относиться вдвойне уважительно, ибо это лицо почти героическое, изумительной искренности и великой любви сосуд живой. Почитайте о Глебе Успенском, Гаршине, Салтыкове, о Герцене, посмотрите на ныне живущего Короленко — первого и талантливейшего писателя теперь у нас. И вообще — учитесь, читайте — научитесь уважать людей за их работу, за все то, что они в прошлом сделали для Вас и чем Вы живете ныне, не зная о том великом труде, который лежит в каждой вещи, коею Вы пользуетесь, не зная — как она сделана, сколько крови стоит.

А о виллах и прочих пустяках — не думайте, это дрянь. Кстати — у меня виллы нет, да едва ли и будет.

Ну, повторю еще раз: не гасите в себе одолевающего Вас беспокойства и недовольства, пусть оно — мучает Вас, но пусть горит, оно-то и поможет Вам быть человеком, какие нужны нашей стране. Мы, русские, все слишком спокойны, и это нам вредно, это губит нас.

Будьте здоровы, учитесь, работайте, читайте.

А за Ваш привет девочке — спасибо Вам. Это очень хорошо Вы сделали. Только ее зовут не Корена, такого имени нет, есть — Кармела, зовут её — Жозефина, а сама себя она зовет Шушуфина. Учится говорить по-русски.

Думаю, что ничего худого не посоветовал Вам.

А. Пешков

510

М. М. КОЦЮБИНСКОМУ

Декабрь, до 12 [25], 1910, Капри.

Дорогой Михаил Михайлович!

Книжку Вашу прочитал с большим наслаждением, с душевной радостью.

Посылаю Вам экземпляр с замеченными во время чтения ошибками переводчика: не «изба», конечно, а — сакля и не «воз», а — возок; воз по-великорусски будет телега груженая. На 25-й стр. «одинокая, как палец» — перифраза поговорки «один, как перст» — очевидно? Не очень ловко.

И, бомбу руками не разорвешь, а конечно — «взрывом», но говорить об этом излишне. Ко второму изданию, коего, надеюсь, нам не долго ждать, это надобно устранить, — верно?

Писать больше — некогда. Очень занят.

Кланяюсь всему семейству. Как насчет второго тома? Когда думаете ехать сюда?

Будьте здоровы, крепко жму руку.

А. Пешков

511

И. И. БРОДСКОМУ

Конец декабря 1910 [начало января 1911], Капри.

Дорогой мой —

Вы меня ужасно обрадовали Вашим сообщением о картине Серова! Я попрошу Вас: оставьте ее пока у себя, а когда поедете сюда, захватите — хорошо? И с нею вместе — этюд Ильи Ефимовича, ежели таковой будет.

А Валентину Александровичу — передайте сердечный мой привет: считаю, что он мне подарил эту вещь дважды. И скажите ему: известно мне, что собирается он за границу, а городовой — не пускает его, так когда его, академика, будочник отпустит и за границу он попадет, — по всем божеским законам следует, чтоб он заглянул на остров Капри! Необходимо это! А то я огорчусь, сойду с ума, ослепну, оглохну и заболею чумой. Очень я его люблю, — крепкий он человечище и художник божий.

Монеты я не получил, увы! И надежд не имею получить их, ибо — где они? Не знаю.

Так все небрежно на сей земле!

Сильно работаю, желаю быть свободен этим летом.

Будьте здоровы, дорогой!

Поздравляю с Новым годом Вас, Л[юбовь] М[арковну], дочку и всех добрых людей, кои около Вас.

Еще — спасибо!

А. Пешков

Но если б Вы захотели выслать картину Серова — выньте стекло и посылайте обязательно почтой, хорошо паковав. Мне, конечно, чем скорей — тем приятнее видеть ее у себя, — Вы это понимаете!

Очень ждем Вас.

Все кланяются.

А. Пешков

Аничкин — пишет плохо.

Трудно сказать что-либо более ясное по поводу этих рассказиков, — просто — плохо, натужно и — с претензиями, что всего хуже.

Рукописи — высылаю.

512

В. И. АНУЧИНУ

Декабрь 1910, Капри.

Уважаемый Василий Иванович!

Приятно получать Ваши жизнерадостные письма. И откуда у Вас бодрость берется в такое проклятое время? Веры много — это хорошо! Или это специальное сибирское? Фотографии туруханской ссылки так до меня и не дошли. Очень жаль. Книги Рукавишникова у меня есть. Изломался парень. Толку не будет. Дурно манерничает, как проститутка.

Когда