Долгая зима - Владимир Иванович Петров

стрижке. Меня, жалеючи, брать с собой не хотела, сам набился: все дружки мои там помогают матерям, чем я хуже? Не ахти какая помощь от меня, но за день в лишние остриженные овечки выливается. Бестолковые овечки, пугливые, в угол плетнёвой кошары забиваются, как утрамбовываются, головами уткнутся в друг дружку, словно белый свет им не мил. Я хватаю первую попавшуюся за заднюю ножку и тащу её, блеющую жалобно, на выход, на солнышко, за жердевую загородку. Мамка на землю домотканую старенькую попонку расстелила, чтобы снятая с овечек шерсть не замусорилась. На неё и валим с мамкой овечку, внахлёст переднюю и заднюю ножки связываем, чтобы не трепыхалась. С овечкой запросто слаживаю, упирается пусть, не поддаётся. Тяжелее, если баран угодит. С ним взмокнешь, из силёнок выбьешься, пока дотащишь. Можешь и не сладить с настырным каким и отпустить его с полдороги, не подмогни мамка или чабан дядя Миша.

В нашем колхозе стрижка овец вручную – дело женское. Кроме чабана здесь при них один мужик только – точильщик ножниц Степан. Стригущих много, и ножницы быстро притупляются, так что дядя Степан редко простаивает. За день и мы с мамкой к нему не однажды подходим. Он разговорчив, со всеми словами, как мячиком, перекидывается, особенно с молоденькими, как тётя Лена соседская. С мамкой тоже находит он о чём поговорить и на меня успевает покрикивать, чтобы веселее крутил. Хорошо ему – положит лезвие ножниц на круглый наждак, колесо такое точильное, да жмёт и прижимает так, что еле прокручиваю рукоятку точила. Время от времени проверяет – не наточилось ли? – и снова жмёт. Расправившись с одним лезвием, за другое принимается. Вот и вся его работка, хорошо устроился!

Незаметно от чабана, прохаживающегося между стригущими, и от мамки тоже, за пазуху тёплую шерсть запихиваю. Вечером дома вытаскиваю целый ворох. Мамка ругается:

– Зачем взял? Свою хоть на базар вези задарма продавать. Вволю её везде. Отнеси сейчас же обратно.

– Наши овечки серые, а мне чёрных валенок хочется.

– Сказал бы, чем воровать. Поменялась бы с кем-нибудь.

– Ничего страшного, если взял немного, – защищает меня батя. – Не обедняет колхоз. Заработал, будем считать. Трудодней-то ему всё равно не запишут, а парень целый день вкалывал.

– Не скажи! – всё не успокаивается мамка. – Заработанное и ворованное – различие имеют. Попадётся ещё – срама не оберёшься.

– А другим, значит, можно? – не сдерживаюсь я, видя, что батя рукой махнул: «Как хотите…» – и отошёл в сторону. – Юран Чёрный три раза домой бегал, относил. И взрослые брали: тётя Маша худенькая такая была, но столько под кофту с шароварами натолкала – сразу толстущей сделалась. И тёть Лена брала. Дядя Миша видел, ничего не сказал.

– Он ещё и домой принесёт, если она пожелает, – опять вклинивается батя.

– Иди-ка лучше делом во дворе займись, – ругает его мамка. – Нечего разную чепуху нести.

– Не бери больше, – просит меня мамка. – На валенки и этого хватит.

Батя сам может валять. И колодки у него деревянные на разные размеры есть, только за грязную и вредную работу браться не хочет, всё откладывает. До осени дотянул. Не выдержала мамка, в Кагановичи собралась к валяльщику.

– Что же сам-то? – интересуется дядя Яша. – Здоровье бережёт?

– Руки не доходят, – чуть покраснев, пытается мамка оправдать батину волынку. – Да и куда ему до тебя, – последнее уверенно говорит: все знают и уважают дядю Яшу, знатные валенки он мастерит, очередь к нему.

– Не знаю, как и быть, – мнётся дядя Яша. Заметил, наверное, и понял, почему мамка покраснела. – Заказов много…

Он глядит на меня, вздыхает и забирает хорошо промытую, высушенную и расчёсанную шерсть:

– Отказать бы надо, да мальца жалко. Вишь, как просительно смотрит.

К ноябрьским праздникам валенки готовы. Красивыми получились. Постарался дядя Яша! Главное – чёрные они, как и хотел. Теперь скорее бы снег выпал, чтобы в новеньких пофорсить, Нинке Красивенькой нос утереть: теперь не у неё одной – чёрные.

Как нарочно, дни стоят тёплые, словно где-то по дороге в нашу деревню зима в грязи крепко увязла или через пронькинские леса пробиться до нас не может. Дожидаюсь всё же: утром открываю глаза, а в избе светлым-светло. Глянул в окошко – и скорее валенки новые надевать.

– Промокнешь, – останавливает меня мамка. – Мокрый снег, однодневный. К вечеру растает.

Нехотя снимаю новые валенки, влезаю в сморщенные, видавшие виды кирзовые сапоги, чуть не плачу с досады:

– Когда настоящая зима-то?!

– Радуйся теплу, – по-доброму смеётся мамка над моей печалью. – Успеешь ещё в обнове набегаться. Зима, она, сыночек, длиннющая.

Права мамка: к вечеру от первоснега следа не остаётся, только грязи прибавилось, порадоваться белому не успел.

Дважды ещё такой же мокрый снег с неба валится и стаивает, и, когда опять белеет двор, я по привычке выскакиваю на улицу в кирзачах и ахаю: снег по-зимнему скрипуч, и вода в кадушке мёрзлая… Наконец-то! Ещё никогда я не собирался гулять с таким удовольствием и нетерпением.

– Осторожней будь, – предупреждает мамка. – Не все ямки с водой замёрзли, провалиться можешь.

И опять она оказывается права. Умудряюсь-таки найти такую ямку и невымороженной водой намочить валенки. Пока добираюсь домой, их успевает сильно крепчающим морозцем прихватить, и как ни стараюсь я незаметнее проскользнуть в избу мимо мамки, выметающей из сенцев мусор, ничего не получается: валенки предательски стучат, словно железом подкованные.

– Всё, – говорит мамка. – Доставай старые, подшитые, раз не можешь по-человечески ходить. Старые не жалко.

Еле уговариваю её, обещаю бережливо стаптывать новые валенки и с дорожек не сворачивать ни на шаг. Однако как только снежку ещё подбрасывает и крепчает мороз, забываюсь и бегу на пруд. По дороге возле сиротливо стоящей посреди огорода прокопчённой баньки чуть не сбиваю с ног тётю Аннушку. От неожиданности она выронила чашку, которая катится по зачищенной, выложенной камнями дорожке, пустозвонно ударяется в воткнутые вилы. Я поднимаю чашку, подаю почему-то не заругавшейся тёте и бегу дальше по огородам на ребячьи голоса.

Обрывистый берег пруда, откуда в жарынь мы бесстрашно прыгаем в глубинную воду, и сейчас знакомо чернеет. Другой же берег, пологий, на котором я стою сейчас отдышиваясь от бега, неузнаваем: отметины огородов – деревянные мосточки для зачёрпывания воды для полива не просматриваются, завалены снегом; обезлиствленные вётлы и кустарники обнажили невидимые летом плетни и другие загородки от гусей и уток. Вода застыла по всей реке, лишь у сливной трубы запруды темнеет полынья.

Пацаны азартно гоняют по скользкому, очищенному от снега льду пустую консервную банку. Выломав из ветлового плетня приглянувшуюся палку, загнутую с одного конца по-хоккейному, выхожу