Вычеркнутый из жизни - Арчибальд Кронин

Человек его склада не в силах позабыть такое: как змеиный яд, днем и ночью точила его ненависть к Спротту, он неустанно искал случая отомстить ему, не подвергая себя опасности. И вот… после всех этих лет… перед ним — сын Мэфри, прекраснодушный молодой дуралей, одержимый мелодраматической и вздорной идеей — «Восстановить честное имя отца». Ей-Богу, курам на смех. В нынешнем окружении Кэслзу было известно решительно все, что касалось полиции, и в последние дни он узнал все подробности о неумелых попытках Пола. Неужто же теперь он, пронырливый и коварный, не сумеет повернуть эту ситуацию в свою пользу?

Дальше сдерживать себя он не мог. Дрожа точно в пьяном угаре, он поддался искушению. Придал своим чертам безразличное выражение и подошел к Полу.

— Должен сказать, что вы хорошо себя вели сегодня днем, — сказал он, присаживаясь на ручку его кресла. — Вам, должно быть, это далось нелегко.

Пол промолчал.

— Может быть, я был несправедлив к вам вчера. — Нотка раздражения и досады закралась в голос Кэслза. — В конце концов дела ваши действительно сложились из рук вон плохо. Все рушится, а тут еще полиция травит вас. Неудивительно, что вы потеряли мужество. — Он умолк и покачал головой. — Вы пытаетесь прошибить лбом каменную стену. Вот почему мне и хотелось показать вам сегодня эту милую пару. В основном, конечно, не Омэна — сейчас он просто старая, потерявшая чутье собака, хоть и бежит еще по запаху крови, а Спротта. — Он отчетливо выговорил это имя, и лицо его потемнело, голос же, хоть он и старался придать ему оттенок иронии, стал тверд, как камень. — Спротт — душа этой компании, самый отъявленный реакционер в Уортли. Каких только дел он не наделал. И всегда скрытно, из-за угла. Это он упрятал вашего отца в Каменную Степь. И покуда он здесь орудует, вам отца оттуда не вызволить.

В наступившем молчании Полу привиделся Спротт — осанистый, нестерпимо самоуверенный.

А Кэслз, видимо, вновь обрел спокойствие и, как бы размышляя вслух, продолжал:

— О других что же говорить? Это просто глупцы. Дейл, например, — болван, погрязший в профессиональных предрассудках. Видимо, он себе внушил, что правда на его стороне. Ненавидеть такого человека значило бы унижать себя. Омэн, судья, на все смотрит из чужих рук, но Спротт… О, Спротт — дело другое. Умен, как дьявол! «Где тонко, там и рвется», — решил он, с первого взгляда учуяв, до чего жидка ткань свидетельских показаний. И без оглядки ринулся вперед, разя всех и вся своим коварным словом. Спротт приговорил вашего отца к казни более жестокой, чем повешение, — погребению заживо в течение пятнадцати лет! Он, он это сделал. Он один его погубил.

Под воздействием этой неумолимой логики огонь в крови Пола запылал пожаром. Судебное дело отца предстало перед ним в отчетливой и ясной перспективе, и его, как молнией, снова озарило сознание, что за все несет ответственность Спротт. Рука Кэслза, ласково коснувшаяся его плеча, как бы случайно задержалась на нем.

— Я понимаю, что вы испытываете. Мне жаль вас! Но как добраться до такого человека? Он за каменной стеной.

Пол поднял голову, горящими глазами взглянул на Кэслза.

— Какой-то путь к нему должен быть.

— Нет, Пол… Пути туда нет, — сочувственным тоном отвечал Кэслз.

Он задумался, и черты его лица исказились.

— Есть, конечно, один путь… но нет, это невозможно.

Глаза Пола потемнели и странно сверкали на побелевшем лице.

— Почему невозможно?

Кэслз опять погрузился в раздумье, глубокое раздумье, потом, видимо, отогнал от себя осенившую его мысль.

— Нет. Вы слишком молоды. Не можете вы пойти к Спротту в дом… и свести с ним счеты…

Сказав это, он бросил быстрый взгляд на Пола, дыхание его сделалось прерывистым и частым, слишком частым для человека, настроенного спокойно и решительно. Но Пол не был в состоянии это заметить. Лицо его судорожно дергалось, когда он пробормотал сквозь зубы:

— Я пойду к Спротту, пойду непременно.

— Правда? — переспросил Кэслз все с тою же непонятной горячностью.

Пол взглянул на него, смутно понимая, что он имеет в виду. Кровь тяжко билась у него в ушах, словно сотни молотов стучали в голове.

— Правда? — Еще более настойчиво повторил свой вопрос Кэслз.

Пол утвердительно кивнул.

— Для вас единственная возможность добиться справедливости — это взять дело в свои руки. Никто вас не осудит. Все факты выйдут на свет. Если вы это сделаете, они не смогут дольше замалчивать случай с вашим отцом. О нем должны узнать все, все. Подумайте об этом. Чего они только не делают, чтобы избегнуть разоблачения. И в каких же они окажутся дураках… если вы на это отважитесь. Все падет на их головы, от начала до конца. И Спротт, застрельщик этого злого дела, будет выброшен из седла, прикончен, убит наповал — если вы решитесь. Он стократ это заслужил… Вот что скажут его сподвижники… Они не поставят вам этого в вину… будут всячески оправдывать вас… если вы это сделаете… если только вы решитесь…

Пол вскочил: он уже не владел собой под влиянием этих речей, виденного и слышанного сегодня в суде, а также того процесса деморализации, который вот уже десять дней совершался в нем. Молнии вспыхивали в его мозгу и тут же гасли. Он налил себе полный стакан и залпом осушил его.

— Вот, — хриплым шепотом произнес Кэслз, — на случай, если вас остановят… возьмите.

Это был «Вебли», черный автоматический револьвер. Но Пол не удивился. Кэслз молчал. И Пол молчал тоже. Кэслз распахнул дверь. Пол вышел. Спускаясь по лестнице, он ощущал, как эта тяжелая штука в кармане ударяет его по бедру. На улице стояла непроглядная темень.

Оставшись один, Кэслз приложил руку к сердцу и на мгновение бессильно прислонился к дверному косяку. Рот его скривился, щеки ввалились, он с трудом втягивал в себя воздух. Затем он дрожащими пальцами скрутил папиросу, закурил, взглянул на часы. Поезд на север отходил через десять минут. Мешкать было бы глупо. Он надел пальто, еще раз жадно и торопливо затянулся папиросой. От мыслей, о которых знал только он один, усмешка тронула его губы, обнажив бледные десны. Он с размаху швырнул на пол окурок, растоптал его, круто повернулся и вышел.