Синий ветер каслания - Юван Николаевич Шесталов

и рыбаки сговариваются друг с другом, достают невод, просят разрешение у хозяина песка рыбачить. Жителям этой деревни, их роду принадлежит это богатое угодье, но с того соленого года, когда люди от голода умирали, настоящим хозяином стал Яныг-пуки. Он жителям этой деревни одолжил немного муки и соли, но выпросил себе право распоряжаться, кому ловить рыбу, а кому нет. С той поры уже не всякий может отведать и заготовить впрок золотой рыбки.

В этом году жителям деревни Хомрат-павыл посчастливилось: Яныг-пуки по-родственному разрешил ловить селедку с условием, что половину добытого отдадут ему. Он был нынче на редкость щедрым: одолжил даже мережи.

Повезло и Солвалу: он ощущал не только радость удачного промысла, но и своими глазами видел каждый день ее, а в короткие мгновения рыбацкого сна она к нему являлась богиней. И в душе его зрела песня-сказка, песня-легенда:

Мне снится русая богиня,

Ее глаза, как ручейки,

Струятся в памяти, но имя

Не вспомнить: сны, знать, коротки.

Она не та, что из легенды,

Не та, что средь лесов живет

И сполохи, как будто ленты,

На волосы свои кладет.

Вся в соболях, в шелках. Сережкой

Ей служит ранняя луна.

В избушке на лосиной ножке

Который век совсем одна.

Но ни один смельчак

Пока к ней не пришел: пути темны,

И нравы дикие, как вьюга,

Все в шубу тайн облачены.

И беспокойные поверья

Как те леса…

Но я иду

К богине-идолу.

Деревья

Шумят, как птицы на лету.

И вот она! Пред нею низко

Склоняюсь, опускаюсь в мох.

Но даже камень обелиска

Теплей ее спокойных ног.

Как страшно мне! Хочу скорее

Прервать немое забытье.

Ее я лаской не согрею,

И сказкой не согреть ее.

…………………………………………

Мне снится русая богиня.

(Я в сон по сердце погружай.

И он сбывается уж ныне:

Наверное, то вещий сон!)

Она зовет меня: смелее!

И приближается ко мне.

Я, словно ветка, пламенею

На обжигающем огне.

Я напрягаюсь, замираю,

В душе моей — и свет, и грусть.

И наконец-то я сгораю

И человеком становлюсь.

Но человеком он чувствовал себя лишь в снах. Как появлялось солнце и рыбаки шли на берег опять закидывать невод, он терял свое могущество.

Без тебя мне плохо.

Хорошо — с тобою.

Как олень без меха,

Ничего не стою.

Без тебя и лыжи

Не идут по снегу,

И олень обижен

И не годен к бегу.

Без тебя не слышно

Песенки тумрана[20].

Появись, чтоб вышло

Солнце из тумана,

Чтоб скользили лыжи

И олени мчались.

Сядь ко мне поближе,

Приласкай в печали.

А ее тумран по вечерам звенит чуть слышно. Поет, как будто вздыхает. Поет, как шепчется. Поет, как будто зовет. Солвал не видит ее, но слышит. Он чувствует, как она подносит к алым губам тонкую пластинку, выточенную из кости. Как пластинка вдруг оживает, вздыхает, шепчется, зовет. Хороший тумран! Лишь с помощью его Солвал что-то знает о ее состоянии. Он слушает, как она играет, и ему кажется, что он ей уже сказал:

Чтоб согреть — огнем я стану,

Чаем жгучим и румяным.

Буду греть тебя огнем,

Буду чайным греть теплом.

Хочешь ласки — ветром стану,

Щек коснусь твоих желанных,

И водой могу я стать,

Чтобы всю тебя обнять…

Нет, совсем не то! Зачем ей огонь?! И разве она о чае мечтает? А в месяц жирной рыбы, когда солнца много-много, ветер тоже ласков. И не объятий воды июльской она, наверно, жаждет!

Ей надо бы сказать другое.

Два весла в ладонях у меня.

Две ноги — иду, снежком звеня.

Уха — два, затем чтобы слова

Мог воспринимать! И глаза — два…

…Только сердце у меня одно,

Ожидает твоего оно…

Сердце… О нем ей надо и говорить… Но как? Может, поможет песня?

И однажды вечером, когда усталый невод спал на вешалах и по воде спокойной поплыл туман молочный, он запел. Плыла его калдаяка легкая, и песня плыла. Сначала он пел тихо, стесняясь воды и тишины. Но вода по-прежнему журчала. Казалось, она тоже пела и говорила: «Пой и ты».

Он громче выводил слова, вслушиваясь в тишину таежного берега. Никого там не было. Одни деревья стояли, навострив зеленые уши-ветви.

Пел он о сверкающем плесе, серебряный покой которого изломала гагара, пробежав по нему, рассыпав хрустальные брызги. Потом о лодочке легкой, сделанной из белого елового дерева, лилась песня. И о том, что в лодочке есть одно место. Грустит это место, что не занято никем.

«Ох, нам бы сесть в одну юркую лодочку! И вместе бы плыть нам! О, если бы четыре спелые смородины, четыре наших глаза, друг на друга смотрели вечно!

Десяти пальцев с сияющими кольцами мне бы касаться! Твою белую лебединую шею мне бы обнять!»

Песня-мечта, песня-признание плыла по Сосьве. Слышали ее и вода, журчавшая у калданки, и песчаный берег, притаившийся спящим, и сосны, игольчатыми ушами ловящие каждую новость. Они шептали ей, перебивая друг друга, про Солвала, про его первую песню, произнесенную им вслух, про мечту и тоску по ней…

А Оринэ и сама без них все это знала. Да только не думала, что песня такая сильная, что с помощью ее можно открыть друг другу сердце.

Да только петь как-то неловко. Стыдно. Смешно… И странно слышать свой голос в тишине, в шуме ветра, в журчании реки… Но почему ветру не стыдно болтать, птице петь, листьям шептаться о чем-то очень тайном и сокровенном? Все они никого не стесняются. Почему Оринэ надо стесняться своего голоса, своей песни, своей тайны?.. Она может отложить тумран и запеть в полный голос. И Солвал пусть послушает.

Мой друг, мой друг, что делать нам?

Зачем ты вдруг приехал к нам?

В деревню, в гущу наших дел,

Как утка на воду, слетел?

С утра на улице пустой

Звенит синицей голос твой.

Взглянул — как будто приласкал