Трудное счастье - Юрий Маркович Нагибин

Ранней весной тысяча девятьсот тридцать второго года я решил, что должен искать правду вместе со всем моим племенем, с которым в пору детства пережил столько горького, страшного, тяжелого, но знал и крупицы счастья. Была и еще причина, почему меня потянуло к цыганам: я оказался один на белом свете. Родители мои умерли, Катюша оставила меня.

Это случилось нежданно-негаданно и так просто, как случается лишь самое большое и важное в жизни.

Однажды после спектакля Катюша пришла ко мне и сказала:

— Коля, я уезжаю…

— Куда?

— В Новочеркасск… Поступлю в учительский институт, буду преподавать рисование.

— Ты едешь не одна?

Катюша заплакала, и мне как-то вдруг открылось странное ослепление, в котором я жил все эти годы. Катюша настолько приучила меня к своей надежной и вместе далекой близости, что я не решался что-либо изменить в наших отношениях. Она знала о моей любви, но никогда не говорила, что любит меня, и я никогда не вызывал ее на объяснения, смутно чувствуя, что в ней еще не проснулось сердце. Но я был убежден, что, когда придет ее пора любить, она полюбит меня. И вот сердце проснулось в ней, но не я его разбудил…

— Я его знаю?

— Да… Нестеренко, учитель…

Я хорошо помнил его по нашим гастролям в Новочеркасске. Долговязый, сутулый парень, с тонким горлом и странными, ранеными глазами, он не пропускал ни одного нашего спектакля и постоянно толкался за кулисами. Но что я знал о нем, что мог я о нем сказать? Я мог говорить только о себе. Катя слушала, упрямо поджав губу. По мере того как я говорил, это незнакомое выражение сменялось другим, тоже незнакомым и страшным: тоскливой, недоуменной, усталой жалостью. Я сбился и замолчал, Катя тоже молчала.

— Что же будет со мной, Катя? Ведь я люблю тебя… и мы столько пережили вместе…

— Я твой друг, — сказала Катюша и опять заплакала.

Уехала она на другой день, и мы никогда больше не виделись. Еще около полугода работал я в театре, но уже без прежней радости — слишком многое напоминало тут о Катюше. Береза, намалеванная на холстине декорации, дешевенькая брошка на груди нашей билетерши — Катин подарок, фанерное окошечко кассы — все причиняло мне боль.

И тут я прослышал о первом в стране цыганском колхозе, ставшем на берегу Днепра, в глубине Смоленщины. Списавшись со Смоленским обкомом партии, я распрощался с товарищами и отправился в далекое село Ново-Фатеевка.

От станции я добирался пешком. Меня настолько занимало, как сложилась новая, небывалая жизнь моих сородичей, что я то и дело сворачивал с дороги и поднимался на болотные кочки, чтобы скорее увидеть крыши Ново-Фатеевки. Если б не стыд перед прохожими, я бы взобрался на дерево.

Деревенская улица была пустынна, только несколько цыганских ребятишек пускали змея. Среди жгуче-черных головенок я приметил и белобрысые, как пшеничная солома, макушки — значит, тут живут и русские…

Без труда отыскав взглядом правление — каменный дом с деревянной надстройкой, — я подошел к крыльцу и прочел неуклюже выведенные белой краской на темном листе железа слова: «Колхоз „Ромэны зоря“» — «Колхоз „Цыганская заря“».

В небольшой чистой горнице стояли два стола: один, побольше, крытый кумачом; другой, канцелярский, — белым картоном; несколько соломенных стульев; просиженный, выщербленный клеенчатый диван; на стенах плакаты с изображением тысячекратно увеличенных вредителей полей: мошки, букашки, жуки размером с доброго кота; в углу — бачок с водой и кружка на медной цепи.

За столом, крытым картоном, сидел русский парень и что-то вписывал в тетрадь, высунув от усердия кончик языка. При моем появлении он не поднял головы.

Мне очень хотелось пить, а вода в бачке оказалась такой теплой, что я в сердцах бросил кружку. Но парень не шелохнулся. Будь на его месте цыган, он бы тут же забыл о своей работе, закидал бы меня вопросами, и, надо полагать, мы уже давно со страстным увлечением искали бы родства по нашим двоюродным прабабушкам. Но этот русский парень делал свое дело и знать ничего не хотел.

— Здравствуйте! — громко сказал я по-цыгански. — Не скажете, где председатель?

— Председатель скоро будет, — ответил парень по-русски, продолжая писать.

— А где весь народ? — спросил я по-русски.

— В поле, — ответил он по-цыгански.

Я сел на лавку и от нечего делать стал разглядывать плакаты, изображающие вредителей полей. Вскоре пискнула дверь, и в комнату вошел рослый цыган лет пятидесяти, небритый, нестриженый, в старых сапогах, в помятой, вылинявшей рубахе.

— Вот председатель, — сказал парень, не поднимая головы.

Мы еще не дошли с председателем до его «кабинета», как назвал он закуток при конторе, а я уже знал, что зовут его Якубом, что он троюродный брат Амельки, что кочевал он в Белоруссии, что пришел сейчас с поля — потому в таком виде, а вообще у него сапоги хром, френч из коверкота, кожаное пальто, что в городе его принимают за чекиста; жаль только, ему не положен револьвер, но он обязательно добудет в Москве разрешение. Узнал я также, что неразговорчивый парень — колхозный счетовод, что занят он составлением квартального отчета и в это время лучше к нему не соваться, а вообще светлая голова, и он, Якуб, целиком на него полагается…

В кабинете Якуб уселся за стол, выдвинул зачем-то и тут же задвинул ящик и сказал:

— Ну-с, мы вас слушаем.

Но слушать пришлось не Якубу, а мне. О том, что Якуба уважают в районе и в области, что о нем собираются писать в газетах, что скоро он поедет в Москву, где с самыми «верхними» людьми будет вести разговор о цыганских делах. Якуб неимоверно важничал, вставлял в свою речь мудреные и непонятные слова, делал какие-то туманные намеки и навел меня на невеселые мысли о положении дел в колхозе.

Я встречал среди цыган немало таких, как Якуб. Хвастуны и пустобрехи, они обычно далеко не глупы, хитры и от большого тщеславия даже деятельны. Но все же я ожидал, что во главе колхоза окажется человек более серьезный и дельный.

С чуткостью, не удивившей меня, Якуб догадался о моих сомнениях и стал расписывать хозяйство колхоза. В доказательство того, что не врет, он стал вычитывать цифры из аккуратно разграфленной бумажки. С изумлением слушал я эти цифры, рисующие довольно крепкое и налаженное хозяйство. В разгар беседы вошел среднего роста широкоплечий человек со светлыми усами щеточкой и небольшими острыми глазами.

— Мой заместитель, — важно сказал Якуб. — Михаил Иванович Окунчиков!

Я пожал сухую крепкую руку Окунчикова.

— Здравствуйте! — Окунчиков посмотрел на