Фантом Я - Ольга Устинова

бумаги, маниакально увлеченная идеей, с помощью скрупулезной техники заполнения крестиками, сделать лист из белого черным. Марья Павловна выбила из сил правую руку к концу урока и закончила, бездыханная, только к концу перемены, когда Галка Ефремова, соседка по парте, по району и по убиению внешкольного времени, отрезвила Марью Павловну, как она часто делала в течение пятнадцати лет их соседства по району и по жизни, чтобы потом, через пятнадцать лет, спокойно и трезво отказать Марье Павловне от дома по причине мер педосторожности в ее, галкином, замужестве, так отрезвила Марью Павловну простым вопросом: «А это зачем?». Марья Павловна не знала зачем и что может дать ей завершенность этой таинственной работы, и ответила также упрощенно: «Просто так».

И часто в своих последующих и слишком частых стремлениях достичь совершенного в минимальном, что практически не давало ей возможности довести до конца хоть что-нибудь, Марья Паловна вспоминала этот листик бумаги, зачерненный крестиками от верхнего среза до нижнего и от левого до правого. Он странным образом вставал перед глазами, и звучало в ушах галкино предупреждение, которое Галка выразила как практическое удивление: «Это зачем?».

Когда Марья Павловна впервые встретила пастора в маленькой церкви на берегу итальянского Средиземного моря, Марья Павловна знала о нем в абсолюте феноменальную, потрясающую вещь — пастор был совершенно красив.

* * *

То же самое было с книгами. Марья Павловна начинала книгу с определенной целью — закончить. Это было заданием, целью, вызовом. Гордостью пионер-лагерной: я это читала. Престижем — это и это я прочитала еще в таком-то классе. Нужна была законченность — нудная страница за другой нудной, «надо», «не пропускать», «ладно, на сегодня отмучилась», удовлетворение — «вернусь к этой нуде завтра», чтобы никогда не вернуться, потому что надо прочитать в совершенстве, не заглядывая в середину, не начиная с конца.

Так Марья Павловна не прочитала много книг — из-за нежелания пропускать страницы в взрослых книгах, за которые она бралась в детстве, в добавление к тому множеству, которое одолела, проведя в более солидном после детства возрасте в библиотеках большую часть своей жизни.

Таким же образом Марья Павловна не закончила много начинаний и рукописей — от страха сделать не в совершенстве.

Всю жизнь Марья Павловна безуспешно стремилась получить и сделать совершенное.

Еще Марье Павловне хотелось достижений. Каких-то невероятных достижений, неизвестно где и когда, и достижений абсолютных.

* * *

Впоследствии пастор сказал: «Разница между идеалистами и людьми трезвыми в том, что нормальные люди посещают воздушные замки иногда, а идеалист поселяется в них на постоянное место жительства».

Марья Павловна выдумала свой мир сразу, с самого начала. Но этот мир никогда не имел постоянства. Те самые замки в воздухе менялись в зависимости от того, что поразило воображение Марьи Павловны, голодное до новой идеи сегодня.

Марья Павловна также не имела постоянства самой себя в том мире, завися от идеи на сегодня. Чужая оплаченная фантазия в виде книг и кинопродукции держала Марью Павловну в хронической зависимости, диктуя Марье Павловне в каком виде сейчас она существует не здесь, но однако и без точного адреса. Что должно происходить, развивалось в мозгу спонтанно, на космической скорости, как и полагается фантазии.

* * *

С детства Марья Павловна страдала от праздников. Обстановка и настрой вокруг в прадничные дни убеждали Марью Павловну, что в них надо веселиться. Веселье, каким она видела и чувствовала его вокруг себя в эти, очевидно положенные для восприятия как особенные, дни, депрессировало Марью Павловну. Именно потому, что Марья Павловна ожидала чего-то особенного, чего-то не от мира сего, ей хотелось плакать. И хотелось умереть.

Марья Павловна помнила себя на большой кухне большой коммунальной квартиры, сидящую на столе в праздничном костюмчике в уединении тогда, когда гости, полагающиеся на праздник, собрались в их комнате, что была через три длинных коридора от кухни. Марью Павловну мучила тоска, хотелось чего-то, чего не существует, но желание этого чего-то следовало выстрадать, ибо страдание приближало к этому, а присутствие возле гостей и праздничной еды сообщало чувство непринадлежности и потому давало боль. Марья Павловна, сколько себя помнила, страдала непринадлежностью, и боль эта впоследствии стала хронической и обрекла Марью Павловну на одиночество, сообщив Марье Павловне манеры неуверенной в себе пожизненной студентки, контролирующей свои движения на людях до боли в костенеющих суставах. Но и этого мало — надо было потом, без людей, еще долго вспоминать и мысленно поправлять себя, и страдать от того, что исправить невозможно те, найденные ею по памяти неправильными и могущие, и очевидно, показавшиеся всем смешными движения, а уж тем более слова Марьи Павловны. Марья Павловна могла не спать ночью, повторяя себя и ужасаясь неправильности сказанного, осуждая себя за сказанную глупость, и, конечно же, невпопад сказанную.

Так Марья Павловна сидела на столе на кухне в праздничном костюмчике, не зная куда себя деть и как найти себе место в празднике, пока не подошла соседка и не спросила удивленно и сочувствующе, чего собственно и ждала, как милости от неба, Марья Павловна: почему она не там, где все. Отчего Марья Павловна с удовольствием разрыдалась.

* * *

С раннего начала своей жизни Марья Павловна стала ощущать себя в ловушке. Переполненная чужим народом квартира казалась устрашающей многокоридорной засадой, где проходы, как щупальцы, расходятся от кухни, и все дороги ведут в кухню, как в Рим.

Школа была еще одной пыткой, которой нельзя избежать, и, следовательно, насилием.

Марью Павловну поражало и терроризировало, что где бы она ни находилась, людей вокруг всегда было слишком много. Даже ночью, в тесной душной комнате с двумя стариками, храпящими на соседней к ее дивану кровати и распространяющими запах кислого старческого пота, Марья Павловна не могла избавиться от ощущения людской западни и ненависти к скученности этого города.

* * *

В семье Марья Павловна заработала острый комплекс вины и неблагодарности. Это было орудием воспитания ее для родителей. Марья Павловна предположительно должна была принять все во имя благодарности. Такова была база взаимоотношений между ней и приемными родителями. Все, что искалось Марьей Павловной человечески нормальным путем, ставилось под сомнение и несогласие, и называлось неблагодарностью. Марья Павловна долгое время не понимала, что несогласие это идет не только от несогласного характера Марьи Павловны, но и от генов, несущих в себе несогласный и независимый дух ее собственных родителей, ни по крови, ни по национальности, ни по наследственному кличу воителей с осторожным выживальческим приспособленческим духом ее второй семьи не