Комо - Срджан Валяревич

– Уф, ну да, я в порядке.

Взяв приличный запас воды в придачу к обеду, я спустился с холма и свернул налево на дорогу, что вела прочь из Белладжо через лес, а потом уже знакомым путем отправился в горы – на вершину Сан-Примо. И с самого начала пути я аккуратно записывал всех птиц, которые мне встретились, сверяясь с описаниями и фотографиями:

– баклан; 2 шт., перелетели озеро над Пунта-Спартивенто, небольшим заливом на северной стороне холма;

– серая цапля; 5 шт., летели над холмом;

– лебедь; 3 шт., залив Пескала;

– чайка; много, встречаются повсеместно;

– лесной голубь; парочка, ворковали в лесу у холма Лопия;

– ястреб; замечен в полете над горой Нуволоне;

– зимородок; 2 шт., охотились над заливом Пунта-Спартивенто;

– зеленый дятел; очень часто встречается в лесу, обычно его слышно, но не видно;

– пестрый дятел; 1 шт., в лесу у д. Броньо;

– крапивник; в лесу, множество;

– черный дрозд; множество, встречается повсюду;

– синица; встречается часто;

– певчий дрозд; несколько штук, в лесу у д. Броньо;

– сойка; в лесу в кронах деревьев, множество;

– сорока; главным образом около д. Перно;

– скворец; небольшая группа, в лесу над Белладжо;

– итальянский домашний воробей; повсюду;

– зяблик; часто встречается в лесу;

– ворона; часто, но чаще всего в долине у Белладжо;

– ястреб-перепелятник; 2 шт., над д. Перно;

– коноплянка; над вершиной Монте-ди-Тремеццо;

– пустельга; 1 шт., над часовней Сан-Мартино у вершины Монте-ди-Тремеццо.

Всё аккуратно записывал. Идти наверх, наблюдая и записывая, легче, даже усталость не ощущается – во всяком случае, до тех пор, пока не заберешься на самый верх и не сядешь. Со мной так и было: я сел и сразу почувствовал, как болят ноги. Попил воды из пластиковой бутылки. Птиц было хорошо слышно, хотя их голоса остались позади – в нескольких сотнях метров внизу, где заканчивался лес и начиналось открытое пространство. Кроме птиц, которые временами поднимали настоящий гвалт, не было слышно больше ничего, даже ветра не было. Становилось холоднее, я надел свитер и шапку. Потом достал бутерброд с тунцом и не спеша начал его есть. Был полный штиль, и сейчас отсюда было видно всё озеро Комо – его синева сливалась с синевой неба надо мной, и небо казалось ближе, чем далекое озеро. Но отсюда, с вершины, именно озеро с его чистой синевой, плавно перетекающей в оттенки темно-зеленого, приковывало всё мое внимание. Я съел один бутерброд, выпил немного воды и принялся за другой.

И вдруг наступила мертвая тишина.

Все звуки разом стихли.

Правда, так оно и было. Тишина ударила по ушам, в одно мгновение все птицы замолчали, как будто кто-то выключил звук. Я замер в этой полной, обволакивающей тишине – ни шороха, ни движения, – сидел как завороженный и ждал. Ждал чего-то.

И вдруг, словно молния, пронеслась у меня над головой приглушенная, но стремительная тень.

Я поднял голову – и на миг увидел огромную птицу. Еще миг – и она уже была далеко от меня, паря высоко-высоко над озером, широко расправив свои большие крылья. А потом она исчезла, но тишина повисла снова, птицы молчали. Я не ел – не мог проглотить ни кусочка от испуга.

А потом я снова его увидел. Метрах в двухстах-трехстах от меня. Он летел в мою сторону – высоту точно определить было сложно, но по мере приближения он становился крупнее и крупнее. Это был огромный орел – беркут, или большой золотой орел, как его еще называют. Его крылья в полете были абсолютно неподвижны, и пролетел он точно надо мной, рассекая воздух своим крупным телом и широченными крыльями. Я отлично его видел и слышал. И сразу стало понятно, почему замолкли все птицы. Одинокий и огромный, беркут был выше всего и выше всех, он видел всё и мог всё. А я вдруг почувствовал себя жалким лягушонком по сравнению с ним: никогда еще я не был таким крошечным, никогда еще моя жизнь, все мои мысли, все иллюзии, из которых было соткано мое существо, не были такими незначительными, как в этот миг. Воздух сам вырвался наружу из моих легких, и я глубоко вздохнул – то ли от страха, то ли от восхищения. Легкий полет этого большого орла над своими владениями перечеркнул все мои мысли. О бинокле я позабыл. Написал только:

– беркут; один, одинокий, величественный, огромный, над горой Сан-Примо и над озером Комо.

Потом я посмотрел на этого беркута и в бинокль, когда немного пришел в себя. Он летел так, словно знал, что на него смотрят. На самом деле, думаю, он знал это наверняка: в лесу, там, далеко под ним, затаились стаи перепуганных птиц и бог весть еще каких зверушек, и все с замиранием сердца следили за его полетом. Наверное, он привык к такому положению дел – все они были его добычей. Он кружил и кружил, он был царь всего и вся – и наверху, в небе, и на вершине горы, и в лесу, и на земле. Всё принадлежало ему. Не знаю, был ли он голоден в тот момент, но в любом случае у него явно был выбор, и он с ним не спешил. На своих широченных крыльях он мог парить в небе долго-долго, может и весь день, не тратя и взмаха. Иногда он исчезал из виду, и тогда я начинал искать его по небу невооруженным глазом, пока он не покажется вновь меж облаков, – тогда я снова припадал к окулярам. Мне кажется, я никогда в жизни не испытывал такой зависти.

Потом он в третий раз пролетел надо мной и над вершиной горы Сан-Примо, где я его ждал и пил воду. Теперь – немного ниже, чем в прошлые два раза, ближе ко мне. Может, он хотел меня напугать, посмотреть на мою реакцию, или дать мне понять, что я ему мешаю, сидючи тут на одном месте и нарушая границы его владений, – не знаю, что он хотел. Но он меня напугал; шутка ли, у него размах крыльев – три метра, как я потом прочитал. Мне показалось, что он собирается налететь на меня, ударить меня клювом и врезаться когтями. Поднять, конечно, он меня не поднимет, но ранить он мог легко. Я оставался там еще недолго, ошеломленный, испуганный и восхищенный, но он исчез насовсем и больше не появлялся. Вскоре в лесу послышалось пение одинокой