Работник ЦК. Рассказы - Александр Александрович Телегин

Настал октябрь, и начался зимне-стойловый период: животных надо было кормить. А нечем!

В один из мрачных ветреных вечеров я увидел Николая Павловича. Скорым шагом он направлялся в конец нашей улице, и на спине его возлежал неполный мешок чего-то. Нехорошие мысли пришли мне в голову, но я их забыл, едва он скрылся с глаз долой.

Через день действие повторилось: Дзюба, преодолевая бившие в лицо порывы ветра со снегом и дождём, упорно стремился вдоль по улице. На спине его болтался всё тот же грязный мешок.

А через неделю, возвращаясь с работы, я увидел у дома Николая Павловича милицейский уазик. Стайка любопытствующих соседей чего-то ждала: как я понял, развязки. Со двора слышался вой Дзюбихи. Я тоже подошёл и спросил, что случилось.

Единокровный (от слова кров) сосед мой Иван Иванович сообщил, что Дзюба украл с тока овёс, и у него сейчас идёт обыск. Через некоторое время вышли понятые. Фамилии их я давно забыл, но помню, что это были очень уважаемые в совхозе люди.

– Ну что? – бросились мы к ним.

– В сенях два мешка овса стоят. И признался, что ещё два мешка раньше украл.

Потом из калитки вышел милиционер, за ним Николай Павлович, в фуфайке, но по-летнему в фуражке, потом ещё два милиционера.

Горько воющая Дзюбиха замыкала шествие:

– Дурак ты, дурак! Говорила я тебе! Ну что теперь будет? Посадят тебя-а-ааа! Допился, проклятый, до тюрьмы-ыыы! С кем я теперь буду зиму зимовать! Ох горе! Какое го-оре-ее!

Николай Павлович, обречённо сверкнув толстыми линзами, как в пропасть шагнул в милицейский автомобиль. Два милиционера сели рядом, третий на переднее сидение, и они отчалили.

– Да зачем же ему овёс: у вас ведь давно ни телёнка, ни курёнка? – спросила Дзюбиху её соседка бабушка Мельникова.

– Так он же этому-уу-у: Вольфу как его… Микодинычу что ли-иии! Тот сказал: «Принеси овсеца кроличкам». Он и пошёл. На тоок. Дураак. За бутылку.

– Вот гад ненасытный. Самогонку гонит. Всё за неё скупает, – сказал уважаемый понятой. – Тот ещё ночной делец – и по ночам ею торгует!

С Вольфом Никодимычем мы работали в бухгалтерии. Мужик в бухгалтерии – это очень необычно. А тут целых два! На нас со всего района приезжали посмотреть.

– Вольф Никодимыч! – сказал я ему на другое утро, усевшись за соседний стол и причёсывая торчащие вихры. – Совсем что ли сбрендил? Из-за тебя вчера соседа моего посадили!

– Дзюбу что ли? Ишь ты, попался всё же! Так, так, так… Плохо, конечно, но сам посуди: совхоз сдохнет, сдохнет обязательно… Весной уже сеять не будут, денег нет совсем… Надо бежать, бежать, бежать! Да. А куда? С детьми? В Город, только в Город! Надо квартиру покупать. Деньги, деньги надо делать и как можно быстрее. А как прикажешь? Никак нельзя, только самогон. Самогон, самогон и ещё раз самогон! Пить будут всегда, и никак ты это не отменишь… Не мне, так другому деньги понесут. Пусть лучше мне, да, да! И не надо мораль читать. Не надо! Слушать не хочу!

– А что ты людей губишь – это как?

– Никого я не гублю! Дзюба не человек, алкаш не человек! Это вы в совке Дзюб развели. Сейчас всем пересмотр будет. Каждому цена определится. Умные выживут, алкаши вымрут, и это хорошо, очень хорошо! И отстань от меня, отстань!

«Чёрт возьми! – подумал я. – По сравнению с этим зверем, Дзюба не то что человек – ангел!».

Дзюба на другой день вернулся домой и стал ждать суда.

Однажды он пришёл к нам:

– Слушай, – сказал он. – Мне сказали, что могут скостить срок, если у меня будет общественный защитник.

– Это что такое?

– Ну от совхоза, например, или от профсоюза. Можно и просто человека – кого я выберу. Хоть тебя.

– Ну что ты! Какой из меня защитник?

Я стал искать предлог, чтобы отказаться.

Тут мне надо объяснить, что это было памятное время бартера. Денег ни у кого не было, друг с другом рассчитывались продукцией, работникам совхоза зарплату выдали только в декабре зерном.

Многие годы мы были подшефными известного на всю страну завода. Что он производил я вам не скажу, не потому что военная тайна, а потому что забыл – кажется, что-то важное для армии. Но в те славные годы важное стало неважным, и в рамках конверсии шефы наши производили кастрюли и сковородки, которыми до самого потолка заставили холл центральной конторы, в которой я тогда работал.

Мы, бухгалтерские работники, мало того, что готовились к годовому отчёту, пересчитывали зарплату на сено и зерно, с утра до вечера переводили одну в другую нашу продукцию и продукцию и услуги наших поставщиков и подрядчиков, мы ещё и уговаривали рабочих вместо денег взять кастрюлю или сковородку, а сдачу принять половником.

Работа была ответственная, необычная, требовала творческого подхода, внимания и умения торговать, то есть втюхивать человеку ненужные ему вещи.

Башка у меня дымилась, волосы торчали как у дикобраза – причесаться было некогда. И, как назло, в основной работе ни один дебет не сходился с соответствующим ему кредитом.

Когда мне было возиться с Дзюбой! А больше всего не хотелось стоять перед судом: опозорюсь, понесу какую-нибудь чушь! Посмешищем стану! Ну не гожусь я для публичных выступлений! Стушуюсь!

Закрутился я перед Дзюбой как уж на сковородке:

– Кто ж меня возьмёт в защитники? Да и не умею я защищать. Законов не знаю.

– Говорят, что и знать не надо. Просто скажи, что я не конченный человек, и мне можно дать условный срок.

– Да меня с работы не отпустят. У меня годовой отчёт. Я по вечерам работаю. Нет, нет! Главный бухгалтер точно не отпустит. Поищи другого. На мне свет клином не сошёлся.

– К кому же ещё идти!? Кроме тебя и нет никого. Пойдём! А?

– Нет, нет, – я никто, – пусть кто-нибудь от совхоза пойдёт, представительный человек, ну хоть председатель рабочкома.

– Он меня не знает, я при нём уже не работал.

– Да и я с тобой не работал: ты в ЦК, я в бухгалтерии. Ничего о тебе сказать не могу, кроме того, что ты пьёшь.

– Зато я сосед. Скажи: хороший сосед, смирный, выпьет, песни поиграет и спит, никого не обижает, у людей не ворует, оставьте его на свободе. Он больше не будет. Мол, я даже поручусь за него. Ну, то есть, за меня.

– Ты последний, за кого я готов поручиться. Завтра опять