Мать - Наталья Рудой

Когда, лет в шестнадцать, сын первый раз пришёл домой пьяным, мать не спала почти всю ночь. Для Марьи Ивановны вид заплывших глаз и шатающейся походки сына был сродни грома среди ясного неба. Она никак не могла ожидать, что её Митя, её сынок, который столько раз видел отца пьяным, хоть раз в жизни захочет попробовать эту гадость. В этот вечер Митька болтал без перерыва и чему-то всё время смеялся, а на следующий вечер был жестоко выпорот ремнём, после чего сидел на углу своей кровати со сжатыми челюстями и смотрел в одну точку.

Так проходила вся жизнь сына: друзей у него практически не было, потому что трезвого его никто не замечал, даже в компании близких ему людей он мог сидеть часами, как тень, молчаливый и незаметный для окружающих. Комфортно чувствовал он себя только выпив. Тогда все зажими проходили сами собой, плечи, всегда чуть ссутуленные, распрямлялись, голос становился уверенным, и все те мысли и эмоции, которые копились за время трезвых дней, выливались на первого попавшегося собеседника, не зависимо от того, насколько ему или ей интересно было его слушать.

С будущей женой Митька, который к двадцати годам превратился в красивого высокого голубоглазого брюнета, познакомился тоже после алкогольных посиделок со своим другом, поэтому произвёл полное впечатление уверенного разговорчивого парня. С Надей ему всегда было легко, даже тогда, когда она узнала его трезвым. Она любила поговорить, поэтому на его долю, пока он не привык к ней настолько, что и трезвый чувствовал себя с ней в своей тарелке, приходилось только слушать, что он делала с удовольствием.

Но семейная жизнь не задалась: Надя, умница, отличница, получившая уже в декрете красный диплом в техническом университете и работавшая преподавателем, быстро поняла, что слесарь Митька, не знающий даже таблицы умножения, ей не пара. Интересов общих у них не было, и быстро прогоревшая влюблённость ни во что, кроме необходимости жить вместе из-за детей, не переросла. Митька чувствовал эту не только нелюбовь, но и неуважение сначала жены, а потом и детей, к которым он, как к единственным близким людям, кроме матери, был привязан, как собака, которую пинают и плохо кормят, всё равно остаётся привязана к своему хозяину. Эту свою привязанность он не мог выразить, проявить, он просто не знал, как это делается, поэтому выражалась она только два раза в месяц, когда давали аванс и зарплату, и он возващался домой с пьяной улыбкой, мутным взглядом и подарками, за которые жена его ругала из-за пустой траты денег.

На работе Дмитрия тоже никто не замечал тогда, когда дело не касалось сабантуя. Годы шли, а он всё так же за общим столом на обеде сидел, молча глядя к себе в тарелку, с завистью слушая, как у других мужиков так ловко получается непринуждённо и громко болтать. Зависть, как и чувство скованности, практически постоянно преследовала Митьку. Ему всегда казалось, что все вокруг всё делают лучше его, но когда он, пытаясь подражать им, делала так же, у него всё выходило смешно и глупо: попытки уверенно вступить в разговор превращались в невнятное лепетание и запинание, над шутками никто не смеялся, а если и смеялись, то больше над ним, а не вместе с ним. Обида за эти насмешки, зависть, ощущение неполноценности, неумение постоять за себя в нём трезвом, накрученные и приумноженные, выливались во время его всё более затягивающихся с годами запоев в унижение на словах всех, кого он знал, и даже в пьяные драки, точнее избиения тех, с кем, он знал заранее, он точно может справиться.

На середине жизни Дмитрий уже находился в центре зловещего бесконечного замкнутого круга, из которого не было никакой возможности выбраться: чем больше его не замечали и игнорировали, тем больше он страдал трезвый и тем более агрессивным становился в запоях. А чем отвратительней он бывал в своей злобе на весь мир, тем неприязненней к нему становилось общество. В том числе его семья, его дети, выслушивающие во время запоев отца столько мерзкой извращённой нескончаемой грязи о всех, кого они знали, потеряли к нему всякое уважение настолько, что даже не могли называть его «папой», обращаясь к нему просто безликим «ты». Сестра со своей семьёй, которая раньше проводила много времени с ними, после очередной выслушанной пьяной мерзости о себе, перестала совсем приходить к ним в гости и звать их к себе.

Жена и дети продолжали жить с ним в одной квартире, с коллегами и соседями он каждый рабочий день виделся на работе и в подъезде, но в кажущемся окружении десятками людей, Дмитрий жил в окружении нелюбви и презрения, в центре которого стоял, сжавшись в комок, как забитое до смерти животное, абсолютно одинокий и никому не нужный, он. И как единственное утешение, как источник с родниковой водой, которая давала ему возможность жить, была любовь его матери, всепрощающая, оправдывающая, слепая, единственно возможная к нему любовь.

* * *

Марья Осиповна лежала на кушетке. Сердце давно ныло, давило, но встать за таблеткой не было сил. Дышать становилось всё тяжелее, а перед глазами продолжали проплывать картины всей её жизни и жизни сына. Воспоминания рождались сами собой, независимо от хода её мыслей. В голове, как заезженная пластинка, постоянно крутилось «не приехал», «не приехал», «не приехал», а озвученные картины продолжали плыть перед глазами, рождаясь, умирая, трансформируясь друг в друга, преобразовываясь, видоизменяясь. Постепенно боль в груди стала уходить на задний план, а кадры воспоминаний становились ярче, интересней так, что захватили всё внимание.

И вот она стоит посреди дороги своего родного посёлка. На улице лето, тепло, пахнет озерной водой, вдалеке мычат коровы. А она стоит и смотрит вдаль, не обращая внимание на солнце, слепящее глаза, а вдоль дороги, на которой она стоит, собирается всё больше и гуще толпа народа, и, как, на параде, все смотрят на неё. Все лица в толпе ей знакомы: здесь и соседи, и коллеги с работы, и их бывший участковый, и муж, и дочь. Каждого в толпе она знает. И вот на горизонте появляется он. Сердце