Оба хороши - Константин Михайлович Станюкович

— Нет, — глухо ответил отец. — И за это наказан, — прибавил он.

— Кто наказывает? И совсем не за то. Ты не лучше, не хуже других людей своего поколения. Твой «нравственный закон» не мог удержать тебя от впечатлений. Ты такой же человек. Я не судья твой, повторяю, я хочу только выяснить, что ты не прав относительно меня.

— Спасибо, спасибо. Продолжай… Я научусь уму-разуму.

— Не иронизируй, отец. Ты требовал мнения, так слушай…

— Слушаю…

И молодой человек еще более докторальным тоном продолжал:

— Ты не стоишь на той точке зрения, на какой стою я.

— Это та, что мы — улучшенный вид животного?

— Наша и его цель одна — жить. И каждый приспособляется к жизни так, как для него удобнее и лучше. Подумай, разве не то же самое проделывают люди? И ты, воображающий себя на каких-то высях, в то же время, не сердись, поступал, как самое обыкновенное животное, с низменными, как вы же говорите, инстинктами. А они, заметь, не могут быть ни высокими, ни низменными, а просто — естественными. Побороть их, конечно, случается, но ты делал это только на словах. Ты был хороший муж? Разве ты не мучил женщину, которая тебя любила, когда увлекался другими? Снова говорю, что, с моей точки зрения, твои увлечения естественны, но зачем же говорить о какой-то безнравственности, когда жена оставляет мужа и сходится с другим.

— Не о том говорят! — бешено крикнул Долинин. — Не в том дело, что жена разлюбила мужа. Любовь свободна, безнравственна ложь.

— Что такое нравственность, это еще вопрос. Муж и жена такие же животные, так что ж ты требуешь от них того, чего не исполняешь сам. Или исполнял? Ответь.

— Не исполнял, но я по крайней мере не лгал и одновременно никогда не был мужем двух женщин, — прибавил Долинин, словно бы стараясь оправдаться перед сыном.

И странное дело: чем более Долинин считал себя словно бы виноватым перед сыном, тем более молодой судья начинал смягчаться и сам в душе старался оправдать отца, с своей точки зрения, и относиться к нему уже не с прежнею строгостью.

Долинин, напротив, злился на сына еще более за то, что Николай снисходит к отцу и в то же время говорит ему, и так безжалостно, очень тяжелые для него вещи. Особенно намекает на его дружбу, которая возмущала семью.

И для отца словно бы являлось откровением, что сын проповедует уверенно и спокойно то, что отец считает возмутительным.

«Невменяем он, что ли?» — подумал старик. И лицо его стало мрачным.

— Так ты думаешь, что в любви один только чувственный пыл? — воскликнул отец.

— Почти что так. Да и ты, кажется, отец, любил женщин не только ради их прекрасных душ?

— Врешь! И о душе думал. Ты, верно, еще не любил?

— Конечно, любил. По крайней мере, когда я целую женщину, я не говорю ей о социальных проблемах, как делаете вы. Хотите тела и, чтобы добиться его, соблазняете женщину исправлением мира. Это что же, по вашему старому стилю лучше, чем по новому?

— А вы в это время смакуете тонину любовного настроения? И после разойдетесь, как две собаки?

— По крайней мере без обмана.

— Да. Ты прав! Вы без обмана, — презрительно усмехнулся старик.

И внезапно бешено крикнул:

— Нам больше разговаривать нечего. Иди, иди, оставь меня одного!

Сын пожал плечами и вышел.

Старик снова заходил по кабинету.

Безотрадные мысли проходили в его голове. Он вспомнил всю свою прошлую жизнь. И чем более вспоминал, тем тяжелее становилось на его душе. Он чувствовал себя бесконечно виноватым перед сыном и навсегда одиноким.

— Оба мы хороши! — с тоской прошептал старик.

IX

Через два дня отец с сыном расстались холодно. Оба были как будто довольны, что расстаются.

1903

Примечания

1

Впервые — в газете «Русские ведомости», 1903, № 135.