Сектант - Михаил Борисович Земсков

– Будь здоров, – буркнул вслед Алекс, – удачи тебе.

Выйдя из здания агентства, я бесцельно пошел по тротуару. Пройдя метров двести, оказался около кофейни. Увидел в окне свободные столики. Выбрал, наверное, самый некотирующийся из них – у стены в глубине, рядом со входом в подсобные помещения, куда то и дело ныряли официанты с грязной посудой.

Испарина исчезла, кровь отлила от лица. Я бездумно смотрел в стену и – неожиданно для самого себя – почувствовал облегчение от того, что у меня больше нет контракта, нет работы. «Мне легко… Легко пить этот каппучино… Легко смотреть в стену и никого не замечать… Легко существовать в этом городе среди суетливого движения незнакомых людей… Легко существовать незаметным, просто существовать…»

Потом я гулял по городу. Прошел километров пять по бульварам и улицам. Устал и поехал домой. Вернувшись в свою квартиру, выпил чаю и лег на кровать. Лежал и ни о чем не думал. Через час позвонил Соне.

Отпусти ей грехи… Она сказала, что грешна, и что это ее беспокоит. Она сказала это тогда, когда мы вышли из метро, и я проводил ее домой. Вначале подумал, что она просто наслушалась Моцартовой сентиментальщины в 23-ей сонате, которая и вызвала душевные переживания, но потом понял: нет, она хотела это сказать, и сказала. Ей двадцать два года. Холодный ветер в распущенных волосах следует за ней постоянно. Конечно, она не могла быть той девушкой из поезда моего детства; для этого должна была быть старше лет на десять. Только образ… Возможно, иллюзорный… Мы договорились встретиться вечером.

– Привет, – я набрался смелости (второй раз в жизни боялся девушки и связанного с ней эротического чувства) и поцеловал ее в щеку. Соня приняла этот поцелуй как должное, и даже не улыбнулась.

– Привет. Извини, что опоздала. Что-то часто в последнее время ошибаюсь в расчетах.

– Может, у тебя просто слишком много времени уходит на расчеты?

– Какие расчеты? А, ну да, – она рассмеялась, – не знаю, куда у меня обычно уходит время, но почему-то его всегда не хватает.

Мы неторопливым шагом побрели по аллее Лефортовского парка.

– Наверное потому, что я всегда слишком много хочу, и ничего не успеваю, – продолжала она.

– Тебе тоже всего мало, как и мне? – Усмехнулся я.

– Наоборот. Слишком много всего вокруг. Столько возможностей, столько соблазнов. Хочется всем заняться, во всем принять участие.

Мы дошли до центральной клумбы и пруда. Здесь суетились голуби, находясь между своими раем и адом. Трое детей лет восьми – десяти кидали им хлебные крошки. С другой стороны двое карапузов с улюлюканьем, размахивая руками, бегали за птицами, пытаясь их поймать. Подойдя к площадке перед прудом, мы остановились. Соня села на массивные перила.

– Осторожно, не упади! – Я непроизвольно протянул к ней руки. За перилами был четырехметровый – если не больше – обрыв.

– Ты трусишка? – Рассмеялась Соня. Я молча усмехнулся.

– Я тоже трусишка. – Легко призналась она. – Больше всего боюсь, чтобы обо мне плохо не подумали. Самый отвратительный повод для страха, не правда?

– Есть еще змеи, мыши, пауки и тараканы. Они тоже отвратительны, – усмехнулся я.

Соня улыбнулась, спрыгнула с перил, и мы снова неторопливым шагом пошли по одной из аллей. Я осторожно стряхнул с ее брюк оставшуюся от перил белую известку. Потом мы приятно и легко болтали о самых разных мелочах. Я хотел взять Соню за руку, но в эту секунду зазвонил мой телефон. На дисплее – номер Виталика. Я принял звонок:

– Привет.

– Привет. Как дела?

– В порядке. Я сейчас занят…

– Понял. Я хотел тебе сказать, что мы послезавтра договариваемся встретиться с Давидом по поводу поездки в Казахстан за евангелием. Так что если хочешь – можешь присоединиться.

– Я же тебе уже сказал по этому поводу…

– Ладно, не буду отвлекать, – Виталик повесил трубку.

Несколько минут мы с Соней идем молча. Потом Соня поворачивается ко мне и смотрит в глаза.

– Слушай, у тебя в семье ничего не произошло?

Свинцовый шар в одну секунду подкатил к горлу.

– В каком смысле «что-то произошло»?

– У тебя в глазах напряжение, как будто что-то не так в жизни.

Я сразу почувствовал неуверенность. Как она могла догадаться? Пожав плечами, я выдавил из себя улыбку и тихо ответил:

– Нет, все в порядке…

Соня тоже улыбнулась.

Легкая и непринужденная атмосфера нашего разговора улетучилась.

– Кем ты работаешь? – После натянутой паузы скучным голосом спросила Соня.

– Моделью, – так же скучно ответил я.

– Для сборки? – Рассмеялась она.

– Ага… Меня фотографируют, снимают в роликах. Я хожу, стою, сижу – рекламирую одежду или что-нибудь еще.

– Ни фига себе! Это же наверное так интересно!

– Ну-у… Да… – Уныло протянул я.

– Поездки, съемки, приемы, вечеринки… – С деланным восторгом проговорила Соня. Невозможно было понять, говорила она искренне или издевалась.

– Ну-у… Да… – Повторил я.

– Расскажи о своей работе!

Я промямлил что-то невразумительное.

– Не стесняйся! У тебя же наверное очень интересная жизнь.

Мне не хотелось ее разочаровывать, но я совершенно не знал, о чем рассказывать. Наверное поэтому вдруг брякнул:

– Поехали на поиски Евангелия от Иоанна…

Так получилось, что из-за того, что мне нечем было заинтересовать девушку (ни собственной персоной, ни потерянной работой, ни чем-либо еще) во время первого с ней свидания, я ввязался в последующие драматические события.

Глава 5

«Если вы ищете способы расширения или изменения своего сознания, то самым ценным и уникальным опытом для вас будет нахождение рядом со смертью. Это может быть ваша смерть, или смерть другого человека», – говорил Давид. – «Просто смерть. Банальная бытовая смерть в чистом виде, без прикрас, без каких-либо эстетических или мифологических ассоциаций. Окружите себя смертью на некоторое время. Есть три способа познания Бога – через зрение – янтра, через слух – мантра и через чувства и ощущения – тантра. Путь через ощущения – самый быстрый, а секс и смерть дают нам самые сильные ощущения в этой жизни. И если мы выбираем тантрический путь к Богу – то секс и смерть являются самыми эффективными инструментами на этом пути».

«В убийстве грех на самом деле не в совершаемом действии. Допустим, убил ты человека, душа покинула оболочку тела, освободилась. Для убитого это может быть как хорошо – если он успел реализовать свое предназначение в жизни, так и плохо – если не успел. Точнее, плохим это даже не может быть, так как не успел сейчас, успеет в следующем воплощении – ничего страшного. Грех находится только в самой эмоции, с которой совершается убийство. Потому что оно всегда совершается с негативной, греховной эмоцией – из ненависти, из алчности, из страха…»

Следующим вечером Виталик, Соня и я пришли на лекцию Давида в клуб культурного досуга «Дубрава», находившийся в подвале жилого дома. Мы опоздали минут на десять, и в тесном актовом зале свободных мест для нас уже не нашлось – даже в проходе между рядами. Несмотря на это Виталик сумел протиснуться куда-то вперед и примоститься у ног молодого белобрысого паренька, сидевшего на стуле в проходе между рядами. Мы с Соней остались стоять, прислонившись к стене около входа.

На сцене за столом сидел мужчина лет сорока пяти. Короткие темные волосы с проседью, слишком редкие спереди и слишком густые по бокам. Из-за грубоватых черт лица и сероватой кожи его скорее можно было представить работающим на колхозном поле или в шахте, нежели читающим лекции со сцены. Когда мы вошли в зал, он бросил на нас равнодушный взгляд, который потом задержался на мне. «Узнал по каким-нибудь рекламным роликам», – подумал я.

– В жизни каждого человека есть три события, которые любая религия мира пытается, так скажем, взять под свой контроль, – после небольшой паузы продолжил лектор.

– Всего три? – Раздался голос из зала.

Давид внимательно посмотрел на выкрикнувшего – полного парня в кожаной куртке