У медуз нет ушей - Адель Розенфельд

руки передавали драматическую напряженность, добавляли накала, хотя ответа на мой вопрос не давали. Не спасало и выражение его глаз: они — и это я ненавижу больше всего — лишь проверяли, понимаю ли я. У меня глаза, к счастью, не голубые, что всегда дает некоторое преимущество. Мои черные глаза делали коммуникативную функцию речи, ее социальную игру, менее значимой. Так или иначе, в черноте ничего не разобрать. Прячась за своими черными глазами, я чувствовала себя защищенной: по ним не узнать, понимаю ли я собеседника. Прячась за своими черными глазами, я восполняла лакуны, вела расследование — каждую фразу я мысленно писала на доске:

— МО_У ЗА_ _А_ _? — спросил официант.

Взглянув на свою тарелку, я предположила, что он хочет ее забрать. О чем еще может спрашивать официант двумя словами? Давая мне подсказку, солдат сложил крестом свои ручищи: закончили? более длинный синоним? Слишком поздно, за меня ответил мой друг, и тарелку унесли. Темные кудри исчезли, солдат испарился. Когда мы вышли из ресторана, мое помутнение рассеялось в тиши по-зимнему холодной улицы, голос моего друга снова показался мне обволакивающим. Мы шли в ногу, теснее прижимаясь друг к другу в темноте пьяной ночи.

Во дворе нашего дома, возле его двери я испытала какое-то новое ощущение близости, и когда его губы встретились с моими, я почувствовала возбуждение, превратилась в этакий налитый соком лимон, который он сжимал в своих объятиях.

То ли светлые, то ли темные кудри колыхались над постелью, обвивали мои пальцы, касались груди. Когда в своих телодвижениях мы четко прошли по сценарию, сыгранному тысячу раз, я быстро поняла: наша страсть недостаточно сильна, чтобы называться любовью. Я наблюдала, как он спит, свернувшись калачиком, и в конце концов сама провалилась в сон.

7

Утром постель была холодной. Мне потребовалось время, чтобы сообразить, где я, а когда поняла, стала искать свои вещи, которые оказались разбросанными на полу. Вот только, схватившись за штанину своих брюк, вместе с ними я подцепила синюю шинель солдата, моя кофта лежала на его штанах, портянки расстилались до самого коридора, где валялись армейские башмаки и кепи.

Больница никак меня не отпускала, все это не заканчивалось.

Вернувшись к себе, я попыталась вспомнить привычные домашние звуки, которые еще недавно различала, но тщетно — даже внутри меня не оставалось больше ничего, кроме огромного макового поля.

В следующие несколько дней я не видела ни солдата, ни своего друга-соседа. Не знаю, сама ли я их избегала, или это они меня сторонились.

Опустошенная, я заперлась дома в успокаивающих родных стенах, вспоминая этапы своего постепенного погружения в тишину и не осмеливаясь пока выйти наружу, во внешний мир с его нераспознаваемыми шумами.

Доносящиеся с улицы звуки воспринимались как сплошной монотонный гул. Раньше я могла различать звуковые слои, сегодня же все казалось единой массой.

«Ты с детства пробираешься по канату, натянутому между двумя мирами, ни к одному из которых не принадлежишь в полной мере, и стоит тебе покачнуться, как, например, сейчас, потеряв пятнадцать децибел, ты срываешься с этого каната — и тебе приходится заново учиться слышать» — так однажды объяснил мне сурдолог, увидев мой растерянный взгляд. Его отлично темброванную речь я понимала всегда.

Внешний мир теперь пугал, однако запасы продовольствия в квартире, где я замуровалась, требовалось пополнять. В супермаркете голоса сливались в единое эхо. В общее дребезжание складывались разнообразные звуки: перестук консервных банок, которые расставлял на полках продавец, пиканье считывающих штрих-коды аппаратов на кассах. взмывающие вверх интонации женских голосов, похожие на вопли сумасшедших, хриплый кашляющий звук, издаваемый машинкой для нарезки колбасы в мясном отделе. На кассе я услышала нечто вроде «добревень» или «добрячмень». «У вас (какое-то шипение)», — я не поняла и сказала «да»; «у вас (шипение)» (второй раз то же самое), — я опять не поняла и сказала «нет»; «у вас (шипение)» (третий раз), — я снова не поняла и сказала «не знаю». Напряжение росло, я расплатилась, и мы с кассиром, оба разозленные, расстались.

Позже я узнала, что у феномена этого шипения имелось название — «психоакустическое искажение». Мозг еще не адаптировался к потере средних и низких частот и выдавал помехи, как телевизор в грозу.

Вечерами в моей комнате слышалось что-то странное. Отрывистые нерегулярные удары, сопровождающиеся утробными звуками, преследовали меня, пока я окончательно не проваливалась в сон. В одну из таких беспокойных ночей ко мне снова явился солдат: в углу комнаты он играл в бильбоке, и ему не всегда удавалось поймать шарик в чашу на палочке, которую он крепко сжимал в руке. Солдат издавал утробное «м-м». Я подумала, что он, как и я, заново осваивал речь и делал это посредством игры: учился произносить сложный для него звук с ударом бильбоке.

Иногда ночью или утром меня будили вибрации, какие обычно ощущаются при падении тяжелого металлического шара на грунтовую площадку для петанка, я открывала глаза — и последние клубы дыма от сигареты солдата растворялись в утреннем тумане.

— По ночам я слышу странные звуки, — сказала я сурдологу.

— Это шум в ушах.

— Но есть еще и сотрясения, балла три по шкале Рихтера, сказала бы я.

— Возможно, это включался режим отжима у соседской стиральной машины.

8

К себе домой я никого не впускала, кроме матери, которая приходила проверить, жива ли я еще. Мало того что мне было сложно лавировать между средними и высокими частотами, так еще все размывалось перед глазами от усталости, и слова на ее губах искажались.

— Дикий (еле заметное движение губ, довольный взгляд), он (причмокивает, в глазах удовольствие) в лесу, это было вкусно.

Ничего не понимая, я кивнула, и в моем воображении начали появляться картинки с мамой, которая прогуливается по лесу, наверняка в Пиренеях рядом с домом ее подруги. Я представила, как она наслаждается жизнью несмотря на то, что в тех местах вновь стали встречаться дикие звери.

Мне удалось сконцентрировать взгляд на ее губах.

— Ты уже пробовала? — спросила она меня.

— Что, мама, гулять в лесу?