Останься со мной - Айобами Адебайо

— Но когда мы пришли, ты ничего не сказала. — Ийя Марта почесала подбородок. — Ты сама предлагала угостить нас толченым ямсом.

— Наверно, забыла. Вчера у нее очень болела рука. Я даже думал отвезти ее в больницу, — сказал Акин, подтвердив мою явную ложь.

Они глотали бобы, как голодные дети, и повторяли, что мне надо в больницу показать руку врачу. Только Фуми, проглотив первую ложку бобовой каши, крепко сжала рот и подозрительно на меня посмотрела. Но когда наши взгляды встретились, улыбнулась красными губами.

Я убрала пустые тарелки, а Баба Лола сказал, что не знал, долго ли они пробудут у нас в гостях, потому не договорился с таксистом, чтобы тот заехал и отвез их обратно. Как свойственно родственникам, он рассчитывал, что Акин их отвезет.

Вскоре Акину пришлось развозить всех по домам. Я проводила гостей до машины; Акин, звякнув ключами в кармане, спросил, довольны ли все выбранным маршрутом. Он хотел высадить Бабу Лолу на улице Иладже, а потом отвезти Ийю Марту в Ифе. Я заметила, что он не упомянул, где живет Фуми. Ийя Марта похвалила маршрут, Акин отпер машину и сел на место водителя.

Увидев, что Фуми заняла пассажирское кресло рядом с мужем и спихнула на пол маленькую подушечку, которую я всегда держала там, я чуть не вцепилась ей в мелкие кудряшки. Руки сжались в кулаки. Акин уехал, оставив меня одну в облаке пыли.

— Чем ты их накормила? — заорал Акин, вернувшись.

— С возвращением, женишок. — Я только что поужинала, взяла тарелки и понесла их на кухню.

— У них теперь понос. Мне пришлось остановиться, чтобы они под куст сходили. Под куст! — Он пошел за мной на кухню.

— Подумаешь, под куст. Разве у твоих родственников дома есть туалет? Разве они всю жизнь не срали под кустом и на навозной куче? — крикнула я и с грохотом бросила тарелки в металлическую мойку. За звуком бьющегося фарфора последовала тишина. Одна из тарелок треснула посередине. Я провела пальцем по трещине. Порезалась. Острый край окрасился кровью.

— Попытайся понять, Йеджиде. Ты знаешь, я тебя не обижу, — проговорил он.

— На каком языке ты говоришь? Это хауса[10] или китайский? Я тебя не понимаю. Скажи на понятном языке, женишок.

— Хватит меня так называть.

— Как хочу, так и буду называть. Что ж, по крайней мере, ты все еще мой муж. Или уже не мой? Может, эту новость мне тоже сообщить забыли? Пойду включу радио или телевизор, а то пропущу. Или ее напечатали в газетах? — Я выбросила разбитую тарелку в пластиковое ведро возле раковины и повернулась к нему.

Капельки пота, блестевшие на его лбу, скатывались по щекам и собирались в углубление на подбородке. Он стучал ногой под ожесточенный ритм, звучавший в его голове. Тот же ритм управлял его мимикой: он мерно сжимал и разжимал челюсти.

— Ты назвала меня ублюдком при родном дяде. Это неуважение.

Гнев в его голосе потряс и возмутил меня. Я-то думала, он нервничает: обычно он дергался из-за этого. Надеялась, что ему жаль и он раскаивается.

— Ты привел в дом новую жену, а злишься на меня? Когда ты на ней женился? В прошлом году? Месяц назад? Когда планировал мне рассказать? А? Ах ты…

— Не смей так со мной говорить, женщина, не смей произносить это слово! Тебе замок на рот повесить надо.

— Что ж, замка у меня нет, поэтому я все скажу, ты, чертов…

Он зажал мне рот рукой.

— Ладно, прости. Я оказался в сложном положении. Ты знаешь, что я никогда тебе не изменю, Йеджиде. Я не смогу, просто не смогу. Клянусь. — Он бессильно и грустно рассмеялся.

Я убрала его руку, зажимавшую мне рот. Он взял меня за руку, провел ладонью по моей ладони. Мне захотелось плакать.

— Ты взял другую жену, заплатил выкуп и стоял на коленях перед ее родственниками. Ты мне уже изменил.

Он положил мою ладонь себе на грудь. Его сердце билось быстро.

— Это не измена; нет у меня никакой другой жены. Поверь, так будет лучше. Мать не станет больше донимать тебя из-за потомства, — прошептал он.

— Чушь собачья. — Я выдернула руку и вышла из кухни.

— Если тебе станет легче, Фуми не успела добежать до кустов. Испачкала платье.

Легче мне не стало. И станет еще не скоро. Тогда все и началось: нити, скреплявшие мой разум, начали ослабевать, как небрежно завязанный узел шарфа, который прямо на глазах хозяина развязывается и падает под ноги.

3

Бог создал Йеджиде в субботу. Иначе как бы ему хватило времени покрасить ее в такой безупречный черный цвет? Нет, сомнений быть не могло: Йеджиде появилась на свет в субботу. Завершенное изделие Божье — веское тому доказательство.

Когда я впервые ее увидел, мне захотелось коснуться ее обтянутого джинсами колена и на том самом месте и в тот самый миг произнести: «Меня зовут Акин Аджайи. Я хочу на тебе жениться».

Она отличалась природным изяществом. Единственная во всем ряду сидела, не развалившись. Подбородок вздернут, спина прямая; сидит и даже не думает опереться на оранжевые подлокотники. Плечи расправлены, сплетенные пальцы лежат на голом животе. И как я не заметил ее еще внизу, в очереди в кассу?

За пару минут до того, как выключили свет, она посмотрела налево. Наши взгляды встретились. Я думал, она отвернется, но нет; я приосанился под ее взглядом. Она оценивающе оглядела меня с головы до ног. Улыбнулась и повернулась к большому киноэкрану. Но мне этого было мало. Хотелось больше.

Она, кажется, не замечала, как подействовала на меня. Не видела, что я таращился на нее во все глаза, завороженный, как подбирал в уме слова, чтобы уговорить ее пойти со мной на свидание.

Увы, поговорить с ней получилось не сразу. Как только нужные слова нашлись, свет в зале погас. Вдобавок между нами сидела девушка, с которой я тогда встречался.

Я порвал с ней тем же вечером, сразу после кино в фойе кинотеатра «Одудува Холл» в Ифе, в толпе людей, спешивших к выходу.

Я тогда сказал: «Ты же сможешь сама дойти до общежития? Увидимся завтра». Я сложил ладони в извиняющемся жесте, хотя совсем не чувствовал себя виноватым. Ни тогда, ни сейчас. Она так и осталась стоять с открытым ртом.

Я протиснулся сквозь толпу. Поискал взглядом красотку в голубых джинсах, сандалиях на платформе и белой футболке, не скрывающей пупок. И нашел. К концу того же года мы с Йеджиде поженились.