Свет любви и веры - Коллектив авторов

Однако жизнь не остается неизменной. Через два года Насер-шашлычник, чье заведение находилось на улице Мохтари, отправился в Мекку. В этом как таковом проблемы не было, проблема возникала тогда, когда начинали говорить о «Хадж-Насере»…

– Там комната на продажу выставлена, это чья?

– Какая комната?

– Рядом с лавкой Хадж-Насера.

– С лавкой Хадж-Насера?.. Ничего там не продается. Я вчера там шашлык ел.

– Нет, друг мой! Да помилует Аллах отца твоего. Я не говорю о Хадж-Насере шашлычнике…

– Тогда сразу и уточняй, который Хадж-Насер. Ты имеешь в виду Хадж-Насера армянина.

– …Не знаю я, кто там продает. Я как-то не заходил на этот базар в последнее время. Узнай у самого Хадж-Насера армянина!

* * *

С тех пор прошло лет двадцать. Два года уже, как Хадж-Насера армянина нет в живых. На базаре Шахпур взорвалась иракская ракета. Она попала точно в дом Хадж-Насера, и погиб и он сам, и его жена. Его взрослый сын был в отъезде, ему сейчас двадцать лет. Порой он появляется в мечети. Он парень покладистый и тихий; быть может, потому, что после Исламской революции не стало ни лавки Петросяна, ни Матеуса.

Порой мы вспоминаем покойного, например, проезжая через Хасан-абад мимо его мечети. Церковь рядом с ней снесли, и вообще в этом районе теперь живут не только армяне, мусульман тоже насчитывается немало.

Вот и недавно, месяца два-три назад, вспоминали его. Мулла «Сахарной мечети» – новый мулла, да помилует Аллах бывшего муллу – говорил о патриотизме. Говорил, что патриотизм – тоже дело веры. Он говорил и говорил, не обращая внимания на то, что утомил стариков. Мечеть до сих пор регулярно посещают и те, кто при Насере были ее завсегдатаями, им сейчас по шестьдесят-семьдесят лет, стали, можно сказать, аскетами и молитвенниками. И вот мулла говорил о патриотизме и о том, что многие пошли на фронт из патриотических соображений. О том, что не все герои, погибшие на войне, были мусульманами. Есть, мол, у нас и мученики-немусульмане.

Один из стариков, чтобы оживить собрание, выкрикнул из зала:

– Вроде Насера-армянина!

В этот день хорошо посмеялись и, как говорили старожилы, подбросили в старую печку новых дров. Ударились в воспоминания.

У стариков ведь других дел и нет. Каждый день они приходят в мечеть, полчаса терпят, пока прочтет свою проповедь мулла. Потом сидят и слушают выступающих из своей среды. Недавно, например, мулла говорил о хадже и о том, что он обязателен для каждого состоятельного человека. Сказал, что если кто-то состоятелен, но не выполнил этот долг, то он, умирая, не может считаться мусульманином. Сказал, что ему дают лишь выбор: умереть ли назарянином[6] или иудеем.

С этого дня среди прихожан начались не совсем обычные разговоры. Один говорит: я видел сон. Другой говорит: я видел вещий сон. Третий рассказал, что уже давно, не во сне, а наяву, к нему зашел некто и поведал то-то и то-то… Тут надо сказать, что сын Хадж-Насера очень нехорошо себя вел с прихожанами. С ним старшие здороваются, он не отвечает… Как бы то ни было, от Хасан-абада и ниже под гору, в районах Мохтари и Шахпур, рассказывали следующее. «Когда хоронили Насера-армянина, он был очень уверен в себе. Отдал землю в вакф под мечеть, совершил хадж, наконец, стал мучеником. Но вот он умер, и оба ангела, Накир и Мункир, явились к его изголовью. Да не постигнет вас беда в ваш смертный час! Да облегчит нам Аллах первый день после смерти. Не знаем ведь, что нас ждет. Да не увидят ваши глаза плохого дня. И вот явились два ангела и говорят: ни одна твоя заслуга не принимается. Ни одна! Ты, когда стал богатым, почему хадж не совершил? Насер-армянин говорит: я совершил хадж, все, мол, это знают, – но ангелы не соглашаются. Говорят: ты не для Бога это сделал. Ты богат был, а хадж не совершил. Теперь, мол, ты должен выбрать. Хочешь ли ты умереть назарянином или иудеем? Аллах велик! Да будет славно имя Его. Говорят, Насер-армянин задумался. Потом спрашивает у Накира и Мункира: назарянин и армянин – это одно и то же?»

Сейед Мехди Шоджаи. Санта Мария

Рассказы о любви и вере

Луноликая

Солончаковая пустыня напоминала искусанную зубами губу: запекшаяся, жаждущая. В поле зрения не было ничего, кроме следов засухи: пересекающиеся трещины и здесь и там колючки, которые выросли из сердца пустыни и терлись лицом о ее лицо.

Безмолвие солончака изредка тревожил легкий ветерок, обжигая голову и лицо мужчины зноем и раскаленным песком. Мужчина, одетый в рубашку на голое тело, снял ее, вытряхнул и хотел надеть опять.

Коснулся рукой головы, шеи, груди – всё было в пыли и полно песка… А руки – по-прежнему синевато-сизые! Когда он утром, испуганно озираясь, покидал село, ему встретился мальчишка, уставившийся на его лицо и руки, потом с любопытством спросивший:

– Господин! А почему у вас руки синие? И лицо тоже?!

И он попытался прикрыть лицо и выскочить из джунглей мальчишеского любопытства:

– Не знаю, не знаю…

Но паренек не отставал, бежал вприпрыжку.

– А синева такая же, как лицо у Луноликой!

От этих слов мужчину словно опалило огнем, он повернулся к пареньку:

– А ты откуда знаешь Луноликую?

– А кто ж ее не знает?!

– Когда ты ее видел?

– Сегодня утром, все ее видели.

Паренек наконец отстал, и после этого у него ослабели ноги, он почувствовал себя таким разбитым, что опустился на землю.

«Куда же ты скроешься, позорище всего мира?»

Наверняка сегодня утром весь народ высыпал на улицы и собрался вокруг его дома, тянули шеи, чтобы получше рассмотреть этого опозоренного и обесчещенного. Гудели и галдели, забравшись на плоские крыши, на стены и даже на крыши двускатные.

Вот один вздыхает, сокрушенно качая головой:

– И это учитель наших сыновей!

– Кому только мы доверили дочурок наших! – вторит ему другой.

А третий:

– Да после этого и глазам своим верить нельзя!

А четвертый…

Да, нужно было сниматься и бежать из села. Какая-то сила вытолкнула его. Но бежит ли он от себя или от других? И куда? Он не знал. Разве что на новом месте никто не должен видеть его фиолетового лица и иметь возможность сравнить с таким же лицом Луноликой.

Оглянувшись, он всмотрелся в черную точку села позади, а потом измерил взглядом предстоящий путь. Такой