За родом род - Сергей Петрович Багров

Пока Слободин в поисках Вали топтал сапогами крыльцо и подворье, Кокин вынул из нишицы книгу, раскрыл на закладке и начал читать. Свободного времени было у Левы с избытком, и он его зря не терял. К тому же теперь у него была презанятная книга, какую достала ему жена, работая в сельской библиотеке. И он углубился в нее. Но послышался скрип и гомон.

Открылась дверца дровяника. Оттуда на шаг впереди Ивана выскочил Валя. Был он босой, в драной майке, с грачиным пером на плече. Удивительно было и то, что в этот же мкг распахнулась дверь на крыльце, выпуская на волю Маню. Глаза у хозяйки забрали в одно двор, машину и мужа с Иваном. Забрали и пыхнули гневом.

— Куда вы его? Куда?

— За реку! — оглянулся Иван.

— Чую: сбиваете на худое! Стойте! Не отпущу! — Маня размахивала платком, волоча за собой двух вцепившихся в платье сынков, не дававших ей сделать проворного шагу.

Ивану некогда пререкаться. Сняв с забора пиджак с сапогами, толчком направляет Шишова в машину. И сам с разбегу ныряет в нее. Плюхнувшись возле шофера, тыкает пальцем в стекло:

— Жми, покуда Вальчика не отняли!

«Уазик» бросился резво вперед. Побежали навстречу озимое поле, кусты и пологая, в блеске фарфоровых чашечек строчка почтовых столбов.

— Куда вы меня? — дознавался Шишов, выгребая из мятых волос птичьи перышки и опилки, на которых он в эту ночь спал, потому что Маня, терпевшая Валю лишь в трезвом виде, до кровати не допустила. — На кой я вам дался? Какая польза во мне?

Но бригадир с шофером молчали до самого перевоза. И на пароме они не вступили бы в разговор, кабы не старый матрос-перевозчик Великопятов, который, завидя Шишова в машине, потребовал от него:

— А ну-ко вылазь! Не положено! Быстренько-быстро!

Иван был вынужден взять паромщика за рукав и, показав на Шишова, сказать опечаленным тоном:

— Нельзя!

Матрос покосился на Валю:

— Больной?

— И какой! — согласился Иван, а Лева, высунувшись из дверцы, добавил:

— На операцию отправляем.

Шишов, услыхав о себе такое, шмыгнул залатанным носом, попробовал выскочить на паром. Однако паромщик с Иваном его упредили, бросились к дверцам с обеих сторон и держали их так, точно Валя был буйно опасен и мог не в догадке кое-кого напугать.

— Холодно мне! — закапризничал Валя. — Дайте хотя бы одеться!

— Не сразу! — ответил Иван.

И только после того, как переплыли реку, поднялись на угор и помчались меж сосен весеннего бора, Иван протянул Шишову пиджак с сапогами:

— Теперь одевайся!

Валя надел на голые плечи еще не просохший тяжелый пиджак. Попробовал было обуть сапоги, да не вышло.

— Остановите, — вежливо попросил.

Слободин подозрительно обернулся:

— Чего у тебя? Шишов улыбнулся:

— Придется назад.

— Это куда?

— В Соловьево, ко мне домой.

В глазах у Ивана — настороженность.

— Чего ты там потерял?

Шишов возвратил ему сапоги:

— Обутка-та вон тридцать третий, а я ношу сорок первый. Сапоги-то Манькины, е-мое.

Иван смутился, но ненадолго, решив, что Шишов не какая-нибудь там особа и ничего с ним не сделается такого, коли проедется босиком.

— Ты вот чего, — Слободин показал Шишову кулак, — из машины — ни шагу!

— Я не завтракал! — пригорюнился Валя.

— Кстати, я тоже голодный, — дал знать о себе и шофер, намекая на то, что пора бы и подкрепиться, благо уже заехали в город, и на окрайке его, рядышком с базой, стояла столовка, из окон которой тащило запахом щей.

— Что ж, — Слободин облизнулся, вспомнив, что тоже еще не ел, — тормозни.

Пошел бригадир в столовку на пару с шофером, и Валя приклеился было хвостом, да Иван загнал его снова в «уазик».

— Я кому сказал, чтоб ни шагу!

На лице у Вали — страдание.

— Но я супу хочу!

— Принесем, — сказал Слободин, читая в глазах Шишова тоску не столько по супу, сколько по стопочке перед ним.

Народу в столовке не было никого. Несмотря на это, буфетчица к ним подходить не спешила, глядела в окно, словно это занятие было сейчас для нее самым главным, и Слободин, подождав, наверно, с минуту, был вынужден громко ее упрекнуть:

— Бубновая, эко ты ждать себя заставляешь!

Буфетчица нехотя подошла, выбила чеки и, обсчитав на сорок копеек, снова уставилась за окно. Однако Иван попросил:

— Пересчитай-ко, да поточнее.

Хозяйка прилавка вскинула бровки и носик остренько навела, точно хотела им больно уклюнуть.

— Что-о?

— Арифметику худо знаешь!

Остроносая рассердилась:

— Какие умные! Много вас расплодилось! Некому стало работать! Шляетесь тут по столовкам!

Смекнул Слободин, что буфетчица шустрой породы бабенка. Повернувшись к шоферу, Иван взглянул на него с мольбой, мол, придумай чего-нибудь, чтоб бабенка не зарывалась.

Лева, имевший склонность к розыгрышам и шуткам, сразу же посуровел и щурко, будто имел полномочие на проверку, ошарил глазами прилавок буфета.

— Полагаю, такие обсчеты здесь происходят частенько?

— Видимо, так, — поддержал его Слободин.

— Что будем делать? — Лева понуро взглянул куда-то мимо лица остроносой и, подождав три-четыре секунды, сам же себе и ответил: — Вероятно, актировать.

Буфетчица сделала вид, что нет ей дела до их разговора, однако тут же возникла за кассой и, прокрутив автомат, подала Ивану сорок копеек.

Отобедав, колхозники взяли с собой пирожков и