Мой телефон 03 - Мария Ким

– Так она меня лопатой!

– Так, не понял, чью же мы тещу на пожарище в тот раз схоронили?

– Мою, – хитро ухмыляется шофер.

– И сколько их у тебя?

– Две осталось. Как-никак, полвека в мужском абортарии. Муравьишек-то будете профосматривать?

– Иди сам посмотри, у меня беседа с молодежью.

– Я-то посмотрю.

– Ну и смотри, халат на вешалке, фонендоскоп в ящике.

– Фонен-чего?

– Слушалка, шаромыжник, пора уже запомнить!

– Ага-ага. – Снова зашаркал по коридору.

– Так на чем я?

– Диплом получили.

– Ага. Потом интернатура по реанимации, сертификат скорой помощи. На центре я в малой кардиологической бригаде, в малой неврологической, противошоковой, потом анестезиологом… На проме подрабатывал, на кировскую выезжал. Старшим врачом в оперативном отделе сидел, всю нашу публику поименно знаю.

– Да ну! И ЕвгенВалерича?

– Петух интеллигентный.

– И Анну Ивановну?

– Толстуха розовощекая.

– И Жорина?

– Коновал.

– И тетю Эллу?

– Белку-то, конечно, знаю, помню, бегала все, хвостом крутила.

– Врешь, не бегает она больше, ей алкаш бедро сломал.

– Вот оно что. А карты я, видела бы ты, как писал, не карта, а поэма! Всем отделом зачитывались! «Кома, передозировка опиоидными наркотиками, нарушение дыхания с эпизодами бради-, гипо– и диспноэ…» Ну и так далее.

– А медицина катастроф?

– А здесь я на пенсии. Может, вернусь еще. Ты тетрадку-то принеси, я тебе много чего под запись дам. И в гости приходи, я хоть тебя кормить буду. Живу один, график противозачаточный, дороги – профилактика нежелательной беременности, машина – абортарий на колесах, водитель – тундра косолапая.

– Я все слышу!

– Пожарный расчет профосмотр прошел?

– Прошел!

– Годен?

– Годен! Хоть сейчас поджигай!

– Я тебе подожгу! – Подошел к раковине, прицельно высморкался. – Знаю, что тебе рассказать. История бытовая, клиника примечательная, слушай.

Пристроился к окну с догоревшим закатом и начал.

* * *

«Было это в начале восьмидесятых, а может, и позже – точно не вспомню, – но Советский Союз вроде бы еще не развалили. Нас, выпускников медвуза, зеленых еще совсем врачей, направили по программе международного обмена в Нигерию, чтобы показать капиталистической стране, что и наши доктора не лыком шиты. Рады мы были ужасно: в молодые годы всегда хочется на мир посмотреть, себя миру показать. Несколько наших девчонок на радостях за нигерийцев замуж повыскакивали, чтобы там же и жить остаться, однако, оказалось – зря. В первый же год мужья потребовали от них потомства, наши дамы были к материнству не готовы, и в итоге случились семейные конфликты. Впрочем, это все издержки воспитания.

Мне тогда довелось познакомиться с местным акушером-гинекологом. Женщина она была умная и приятная и до сих пор вспоминается мне с душевной теплотой, хоть она меня тогда и подставила. На нас, молодых врачей, гинеколог смотрела свысока, однако, когда узнала, что я имею некоторый навык в принятии родов и кесаревых сечениях, немедленно предложила мне поработать за нее в отделении с месяц, чтобы ей съездить наконец в отпуск. В отпуске, по ее словам, она не была уже пять лет – симптом этот сразу же должен был меня насторожить, однако тогда я не придал этому никакого значения. В первое же дежурство я осознал, что сильно влип: пять кесаревых за ночь, все по экстренным показаниям, и это не считая обычных родов, патологических и не очень. С рождаемостью в Нигерии проблем никогда не было. Отступать было поздно, так что я самоотверженно принялся помогать чернокожим мамашам в деторождении и через неделю уже делал эти кесаревы с закрытыми глазами. Тогда же появился у меня друг-один местный полицейский, человек тоже интеллигентный и своеобразный: все мечтал основать Нигерийскую коммунистическую партию. Случилось с ним однажды такое несчастье – сбили его на машине, причем за рулем был его же коллега. Травмировался он не сильно, однако в травмпункт обратился сразу же, где у него ничего серьезного не нашли и диагностировали ушиб всего тела. Так что с водителем они как-то между собой договорились, без суда. Однако не все так хорошо оказалось. Приходит он ко мне в больницу на следующий день и говорит: „Василий, мне совсем плохо“. Да я и вижу, что не хорошо: стоит-шатается, весь синий к тому же. Ты когда-нибудь видела синего негра? Жуткое зрелище, скажу тебе по секрету… Давление 80 на 45, пальпирую живот, диагностирую внутреннее кровоизлияние. „Дакарэй, – говорю, – да у тебя печень разорвана, надо оперироваться!“ Предлагаю сразу же лечь ко мне в отделение. Ну, он как-то засмущался: дружба дружбой, а оперироваться у иностранца как-то боязно. Боком-боком он от меня сбежал, должно быть, к своему, нигерийскому, хирургу. Только я ведь знаю, что тот в отпуске! Ну, что тут поделать, не силком же его на стол укладывать! Насильно лечить – калечить. Однако ночью меня срочно вызывают в больницу: совсем полицейскому поплохело, сознание потерял. А это уже наша работа – пациента с того света вытаскивать, хочет он того или нет. Экстренно назначаю операцию, и тут выясняется, что анестезиолог мой смылся в деревню к родственникам, а значит, оперировать мне-одному за всех и самому с собой, с санитаркой и медсестрой, по одной штуке каждая. Требую приготовить переливание крови, а они мне в ответ: нет донорской крови в наличности. Ну, не организована у них донорская служба – а еще капиталистическая страна называется! Что делать, с глюкозой внутривенно, перекрестясь, делаю я разрез – и выливается на меня аккурат два литра крови! Халат в крови, стол в крови, по полу кровь течет, пациент загибается – пытаюсь организовать обратное вливание, а мне сестра в ответ: не знаем, что это такое, никогда не практиковали. На чистом русском ненормативной лексикой я выказываю свое отношение к местной системе здравоохранения. Персонал интересуется: что я сейчас сказал? Молчу, не отвечаю, берегу честь советской державы, собственноручно умудряюсь литр в него обратно влить. Смотрю печень – разорвана пополам. Начинаю шить, и в этот ответственный момент в больнице отключают свет. Снова на чистом русском комментирую работу системы электроснабжения. Тут уж санитарка каким-то чутьем меня поняла, приносит фонарик, светит мне в поле. Начинаю шить и понимаю, что, пока я матерился, с него еще с полведра вытекло, а значит, передо мной лежит труп и ничем тут не поможешь. Объявляю время смерти, начинаю шить уже как покойника – все вместе, и печень, и брюшину, чтобы только тело цивилизованно выглядело. В операционной как в склепе, санитарка фонариком светит, а я шью сикось-накось, крестиком эту печень, и внутри все как будто опустело, а слез нет ни капли. Вот так бывает, вроде человек тебе и не близок особо, а все