Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

Наступила такая тишина, что даже малыши кашлять перестали.

— …они и наши, личные враги, каждого из нас. Знали ведь, что нас этим губят, и все равно занимались вредительством.

Слышен был только вороний грай со двора. Воспитатели — кто скорбно кивая, кто оцепенев, — стояли у дальней стены.

— Что же нам делать? Как нам, вражьему отродью, — Зоя трагическим голосом выкрикнула эти слова, — искупить всю вину и позор, чтобы нас пустили, как равных, в коммунизм, который обязательно наступит на всей земле?

Она сделала паузу, и даже вороний грай стих.

— Я об этом все время думала, и думала, и теперь знаю.

Помолчав, она крикнула фальцетом:

— Мы предатели, потому что мы не забыли врагов народа! Мы вспоминаем их и плачем, ведь плачем? Да, плачем! И видим сны о них, и сохраняем всякие кофты и пуговицы, не думая, что даже пуговицы, даже эти пуговицы, работают на врага. Вы видите эту кофту? Эти пуговицы к ней пришивала моя бывшая мать, — голос Зои предательски дрогнул, — бывшая мать, Софья Дорошевская, пособница врага. Да! И я отрываю эти пуговицы, смотрите, и топчу их перед всеми!

Она дергала и дергала, но пуговицы никак не отрывались. Тогда Зоя просто швырнула кофту на пол и с остервенением несколько раз наступила на нее валенком.

— Вот тебе! Я ненавижу тебя, проклинаю тебя, я отказываюсь от тебя!

Кольку бросало то в жар, то в холод. Это о нем, о нем Зоя кричала. Это он, Колька, столько лет уже был затаившимся предателем, и не было у советской Родины для него будущего. Правильно говорит Зоя! Хоть плачь. Но что же делать?!

С окаменевшими лицами наблюдали за всем учителя, воспитатели и врач Аглая Олеговна, бледная, как стенка. А Зоя звонко продолжала, уже взяв себя в руки:

— Что же нам делать? Говорят, что родителей выбирать невозможно. Но в нашей стране возможно даже невозможное. И сегодня, в этот великий день, глядя в глаза товарища Сталина, я прошу его стать моим единственным отцом! Я прошу его отнять у меня всякую память о бывших родителях, чтобы даже во сне они не могли отравлять мою жизнь в нашей великой стране и мою убежденность в деле коммунизма! У нас всех единственный отец, товарищи, Иосиф Виссарионович Сталин!

Все бешено зааплодировали. Зоя решительно подняла руку:

— Мы должны дать клятву. Все вы, один за другим, должны повторить за мной.

Зоя медленно повернула к Сталину заплаканные глаза — барабанщики оторопело расступились — и медленно опустилась на колени перед кумачовым постаментом, вознеся над собой пионерский салют. Торжественный голос дрожал:

— Великий товарищ Сталин, я, бывшая Зоя Дорошевская, дочь врагов народа, клянусь всей своей жизнью искупить предательство родителей и, если надо, без колебаний умереть за Родину. Я прошу вас, товарищ Сталин, навечно стать моим единственным отцом и освободить меня от позора и памяти о бывших родителях! Всегда готова!

Зоя медленно поднялась с колен, повернулась к собравшимся, опустила руку и проникновенно сказала:

— Ну, кто следующий? Товарищ Сталин ждет! Он ждет каждого из нас. Только так можно заслужить прощение.

Колька стоял ни жив ни мертв, потупив взгляд. Зоя — умнейшая из всех, все поняла. И теперь ему стало все ясно: конечно же, это память, проклятая память. Дорога, снег, хлеб… Вот в чем его вина, вот что держит и не пускает. Неужели можно забыть, неужели Сталин поможет?

И Николай медленно снял с себя барабан, положил его на выщербленный паркет, медленно прошел под устремленными на него взглядами и опустился на колени перед вождем, на том же месте, с какого поднялась Зоя.

— Я Николай Речной, сын… и внук врагов народа…

Вдруг новенький барабанщик носатый Мишка стал мелко-мелко всхлипывать.

И тут заголосила старшеклассница Наташа Рохлина, а за ней и все старшеклассницы стали опускаться на колени, всхлипывая и бормоча, там, где стояли, воздевая руки уже не в пионерском салюте, а беспорядочно и непонятно как. Мишка горько рыдал, не снимая барабана, закрыв лицо руками.

Вскоре весь детдом стоял на коленях и рыдал в голос. Замерли, не смея двинуться и взглянуть друг на друга, и учителя, и воспитатели. Шум и неразбериха поднялись невообразимые.

Вдруг все это прорезал острый пронзительный крик:

— Ребята, Кира! Кира умирает! Да отойдите же!

Коля вскочил и бросился на крик.

Маленькая, ушастая, бритоголовая девочка в коричневом пальто, билась в припадке с закатившимися глазами. Серая ушанка валялась рядом. Изо рта — струйка кровавой слюны, на полу под девочкой растекалась лужица.

И тут раздались громкие, яростные хлопки в ладоши, от которых разлетелись даже галки с крыши напротив. На середине вестибюля оказалась рассерженная доктор Аглая Олеговна. Колька считал ее красивой и почему-то представлял, что, когда Танька вырастет, тоже будет такой.

— Зоя, ребята, прекратите все это немедленно! Слышите? Немедленно поднимитесь и приведите себя в порядок. Ты и ты — в изолятор за сумкой «скорой помощи», она на столе.

Кто-то тут же притащил сумку, армейскую, с красным крестом.

Аглая Олеговна высвободила руку Киры из пальто, перевернула девочку на бок, постучала по шприцу и сделал укол. Потом села с ней рядом и гладила по волосам:

— Кира, деточка, тише, тише, деточка, тише, тише.

Все с заплаканными глазами, все еще не придя в себя, смотрели на бьющуюся в припадке девочку.

Судороги прекращались, дыхание успокоилось, и на щеки возвращался нормальный цвет.

Аглая Олеговна встала, выпрямилась и резко подошла к Зое, которая смотрела на нее с вызовом, приподняв подбородок.

— Зоя, как врач, которому вверено государством здоровье воспитанников, в том числе и психическое, я не могу допустить подобных истерик. Ты не представляешь, насколько это разрушительно, особенно для малышей.

Потом она, взбешенная, повернулась к залу, не обращая внимания на пряди, выбившиеся из обычно идеально гладкой прически. Такой растрепанной Коля ее никогда не видел.

— Все, что здесь произошло, называется массовой истерией, а проще — кликушеством. Эта выходка твоя, Зоя, пойми, все это не имеет никакого отношения ни к нашей любви к Родине, ни к нашей любви к товарищу Сталину. Так ведут себя не советские пионеры, а одержимые деревенские бабки в церквях.

Зоя молчала и буравила Аглаю Олеговну ненавидящим взглядом.

Доктор отстранила ее и обратилась ко всем:

— Товарищ Сталин не может слышать вас, он неустанно работает в Кремле на благо нашей страны, а это — только гипсовое его изображение, оно никого слышать не может. Это не товарищ Сталин. Это