О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

двоих, чтобы одинокие владельцы не особенно радовались ее бесплатности. Ей удалось уговорить поехать вместе с ней давнюю подругу, ту самую, которая когда-то хотела вытащить ее из плохой школы, а сама окончила с медалью хорошую. Впрочем, в конечном итоге это ни на что не повлияло. Юлия много лет преподавала в школе литературу, а подружка вела в каком-то техникуме математические дисциплины. Причем, если Юлия работу свою просто не любила, то подружка ее остро ненавидела и называла свой техникум обезьянником. Обе ушли на пенсию сразу после наступления необходимого возраста, выбрав «честную бедность», но зато свободу. Обе были одинокими, не замужем и без детей. Правда, подружка раза два замуж выходила, но, протомившись года два-три, разводилась, потеряв кое-какое имущество и окончательно расстроив нервы. Юлия замуж так ни разу и не вышла. То ей казалось, что слишком рано (ей делали предложение в восемнадцать лет), что надо выучиться и не зависеть от родителей. А потом стало казаться, что слишком поздно, что все лучшее в ее жизни прошло и она уже не так хороша, чтобы кто-то мог в нее по-настоящему влюбиться. Теперь она только успевает «ретушировать» косметикой изъяны, наносимые возрастом. Какому мужчине это может понравиться? Но при этом она сомневалась, нервничала, задавала себе самой какие-то каверзные неразрешимые вопросы.

И вот теперь ей стало абсолютно все равно, что и обозначило «остановку» в возрасте. С подругой она почти сразу разругалась из-за какой-то ерунды. Юлия наивно надеялась, что все сгладится, но та поджала губы и перестала с ней разговаривать. И из-за чего, спрашивается?

Соседи по столу в местном довольно жалком ресторанчике поинтересовались, сколько им лет. Точнее, спросила молоденькая внучка с челочкой и в узеньких голубеньких джинсах, странно напоминавшая Юлию, но не когдатошнюю, а вполне теперешнюю. Даже джинсы у них были почти одинакового голубоватого оттенка. Утратив возраст, Юлия сохранила подростковую, чуть сутуловатую поджарость, порывистые движения и юношескую привычку говорить все, что хочется, без обдуманного плана.

Так вот, эта девочка с ровной челкой и смешливыми глазами, сидела с ними за столом рядом с угрюмым стариканом. Тот оказался ее дедом и по виду уже очень почтенных лет. Впрочем, ни Юлия, ни ее подружка о возрасте деда не спрашивали, спросила об их возрасте резвая внучка. Дед дернулся и скривился как от зубной боли. Подружка наставительным тоном сказала, что у женщин такое не… Но тут она, Юлия Смирнова-Каплан, переставшая с некоторых пор ощущать свой возраст, словно подбиваемая бесом, вдруг назвала месяц и год своего рождения, не имеющие к ней ровно никакого отношения. Организм жил по каким-то иным часам. Вот практически с этого момента ее подружка и перестала с ней разговаривать. Ей совсем не улыбалось, что соседи узнают, сколько ей годков. Она-то выглядела как глубокая и прямо-таки «потомственная» пенсионерка, что не мешало ей возмущаться поведением Юлии, которая, назвав свой возраст, как бы выдала их общую тайну. Они и в самом деле были ровесницами. Юлия тщетно ее убеждала, что из ее возраста вовсе не следует возраст подруги – они ведь не близнецы. Та дрожала от гнева и называла ее поступок предательским. Лишь на следующий день, когда они с подругой уселись за ресторанный столик, где уже сидели внучка с дедом, Юлия наконец поняла, что у ее подруги возник к угрюмо молчавшему деду какой-то патологический интерес. Возможно, она имела на него женские виды. Он был лысый, солидный, в белой рубашке и при галстуке. И на лице постоянная брюзгливая мина.

Юлия с интересом и веселостью наблюдала, как неловко и безуспешно ее подружка вела охоту. Все ее «заходы» проваливались. Сосед молчал как партизан и делал скучающее лицо. На вопросы Юлиной подруги (теперь уже бывшей подруги) отвечала внучка.

– Дедушка профессор философии, – звонко говорила она, с торжеством оглядывая зал, наполненный в основном неимущими пенсионерами.

– То есть он был профессором философии? – не унималась подруга, игриво поглядывая на деда.

– Почему «был»? – бойко отвечала внучка. – Он и сейчас работает. Читает лекции студентам Свободного университета. Туда приходит кто хочет, бесплатно. И лекции читают бесплатно.

– А разве у нас сейчас так бывает? – отчасти действительно удивленная, отчасти имитируя удивление, вопрошала подружка.

– Скучный какой-то разговор. Всё о деньгах. – Дед нахмурился и уставился на Юлию, да так, что она начала ерзать на стуле и дергаться.

– Вам не дать вашего возраста, – наконец произнес дед. – И я подозреваю, что вы его просто выдумали.

– Выдумала? Для чего? – спросила Юлия, которой пришлось вступить в разговор, несмотря на злобные взгляды и иронические реплики былой подружки.

– Элементарно, Ватсон! – ответствовал дед, нервно теребя галстук, словно тот ему жал. – Вы решили отстраниться от жизни. Не участвовать, так сказать. И придумали себе стариковский возраст, хотя вид у вас вполне…

Юлия замерла в ожидании продолжения.

– Да, вполне еще… подростковый. Простите за такое преуменьшение. Вы преувеличили, а я преуменьшил. Вы даже напомнили мне одну знакомую барышню из детских лет.

– А, таракашечку! – с восторгом закричала внучка. – Мне дед рассказывал. Все мое детство рассказывал сказки про таракашечку!

– Юра! – вскричала Юлия Смирнова-Каплан и вдруг увидела, что это вовсе не угрюмый и лысый старикашка вполне неприятного вида, а тот, былой, «опасный» мальчишка, только невероятно поумневший и приобретший интеллектуальный шарм. Кто бы мог подумать, что он станет профессором философии?!

История закончилась (или все же не закончилась?) тем, что разгневанная подружка в тот же вечер подошла к администратору пансионата и попросила вернуть ей деньги за несколько оплаченных вперед обедов: она вынуждена уехать раньше срока, дома возникли проблемы. Таким образом, Юлия осталась в номере одна, что ее несказанно обрадовало. Ведь у нее внезапно появились новые друзья: бойкий подросток Надя и Юра, Юрий Сергеевич, возраст которого теперь тоже был совершенно неопределим и в сознании Юлии уходил куда-то в доисторическое прошлое Земли, с динозаврами и хвощами, но и в ее космическое будущее, когда понятие дней человеческой жизни растворится в нескончаемом потоке времен, отмеченном ослепительными вспышками индивидуальной судьбы, как это происходит с небесными светилами.

Отчаянный минимализм

Она сама считала себя минималисткой, причем отчаянной, то есть неистовой и непримиримой. В сущности, это был свойственный русским и евреям в России максимализм, но какой-то перевернутый. Хотелось малого, но чтобы до конца, до донышка. И казалось, что душа не вынесет большего, не сумеет его в себя вместить, потому что и малое умещалось с напряжением всех сил, требовало какого-то последующего «затихания», укромности и чтобы больше ничего в жизни не происходило.

Таких «затиханий» было