Студеный флот - Николай Андреевич Черкашин

Вылезаем из ямы под быстрое кряканье ревуна. Срочное погружение. Наконец-то!

Плеск волн над головой стихает, смолкает, лодку еще покачивает, шторм достает нас на глубине много ниже, чем перископная, но это уже не та качка, что выматывала душу целую неделю. В отсеках сразу закипела жизнь. Объявили малую приборку.

– Любовь к подводному положению, – варьирует любимый афоризм Симбирцев, – прививается невыносимой жизнью на поверхности. Что-то давно мы кино не крутили, Сергеич?

Из-за шторма действительно давненько не показывали фильмов: «картинка» сползала с экрана, и герои оказывались то на переборочной двери, то на аптечных ящиках.

Киномеханики радостно тащат в кают-компанию многострадальную, сто раз чиненную «Украину».

Крутили какой-то пошлый одесский детектив. Вдруг заметил: улыбка актрисы чуть похожа на усмешку Людмилы. Из-за этой улыбки досмотрел детектив до конца.

После фильма командир спросил доктора:

– Что с вахтенным?

– Полез в аккумуляторную яму. Шарахнуло по кумполу «пауком». Но кумпол крепкий. Оклемался.

Я ждал, когда Абатуров спросит: «А кто остановил “паука”?» Но он не спросил. Да если бы и спросил, док ничего не видел.

3.

Мое нынешнее положение в пространстве определяется весьма нетрафаретным адресом: Средиземное море, Родосская котловина, широта… долгота… глубина, второй отсек, правый борт, каюта у пятнадцатого шпангоута, возле цистерны главного балласта номер три.

Она так мала, моя каюта, что, если портфель стоит на полу, ступить некуда. Стальной стол и тесно прижатый к нему узкий диванчик, сколоченный с книжной полкой, составляют единую мебельную конструкцию; влезаешь в нее, как в некий деревянный футляр.

Самое обидное, что на скудное мое пространство претендуют доктор и мичман Шаман. Во время похода один втаскивает ко мне сейф с медикаментами группы «А» (яды, наркотики), другой – железную шкатулку с документами по связи. Пролезть к диванчику можно, только согнувшись в три погибели: над головой толстенное колено вентиляционной магистрали; на уровне лба торчат красные аварийные вентили – посмотришь на них и враз вспомнишь, где находишься. Маховички пришлось обмотать поролоном – это уже для гостей, потому что я научился входить и выходить, скособочив голову на особый манер.

И все-таки здесь уютно, в моей стальной берлоге. Особенно когда на застеленном диванчике белеет свежей наволочкой, выданной в банный день, подушка, а рядом на столике – стакан темно-красного чая. Редкую ночь можно провести вот так, слегка разомлев (какой-никакой, а все-таки душ), под чистой простыней, с булгаковским томиком в руках. Механик расщедрился – работает кондиционер. Маленький плафончик в изголовье освещает только краешек стола с мельхиоровым подстаканником да книжные страницы. И мертвая подводная тишина глуха.

Вдруг я вздрагиваю от грохота двери: стучат ко мне. В низеньком проемчике каюты сутулится механик. Он молча кладет мне на стол обрывки папиросных бумажек. На них змеятся витиеватые восточные письмена.

– Что это?

– Буддийские молитвы. Снял с вентилей в гальюне центрального поста.

– Шутка?

– Трюмный Жамбалов. Я не могу поручать верхний рубочный люк матросу, который устроил в гальюне буддийскую кумирню… Этак он нас всех в нирвану погрузит!

Мартопляс посторонился, и в дверях возник матрос Дамба Жамбалов. Круглое бурятское лицо спокойно, щелки глаз надежно защищают его душу от чужого взгляда.

Трюмному боевого поста номер три вверена святая святых: оба рубочных люка – верхний и нижний. Это главный вход в подводную лодку, и матрос при люках – я понимаю механика – должен быть надежен, как страж у крепостных ворот.

Но в боевой пост номер три входит и гальюн подводного пользования. В рабочей тетради Жамбалова записано: «Подводный гальюн должен обеспечивать бесшумность и бесследность действия, возможность использования на любой глубине погружения подводной лодки, вплоть до предельной». По боевой тревоге матрос Жамбалов заскакивает в гальюн, тесный, как телефонная будка, садится на крышку унитаза и ждет драматических событий. Например, пробоины в районе гальюна или штурманской рубки, к которой примыкает его заведование. Тогда, согласно аварийному расписанию, он должен завести под пробоину пластырь и прижать его малым упором. Но пробоин нет, и Жамбалов сидит в тесной каморке до самого отбоя.

Иногда кто-нибудь из офицеров центрального поста стучится к нему, и матрос поспешно освобождает место. Потом Жамбалов принимается за работу. Прежде чем нажать спускную педаль, необходимо проделать множество манипуляций, чтобы сравнять давление в сливных трубах и за бортом. Для этого надо перекрыть в строгом порядке четыре клапана и открыть шесть вентилей. В общей сложности – прокрутить десять маховичков. Тут главное – не перепутать последовательность, иначе может получиться, как с лейтенантом Нестеровым: он только что пришел из училища и постеснялся воспользоваться услугами Жамбалова. Неправильно пущенный сжатый воздух выбросил содержимое унитаза прямо на его новенькую тужурку. После такого конфуза служить на нашей лодке Нестеров не мог и перевелся на другой корабль.

Жамбалову понятен смысл его работы. Нельзя сказать, что она ему нравится, но она не пугает его, как эти сложные, таинственно гудящие, живущие своей электрической жизнью приборы в штурманской рубке, на центральном посту, да и вообще повсюду. Разноцветные маховички гальюна напоминали Дамбе дацанские хурдэ – молитвенные колеса. Красные, желтые, синие барабанчики, набитые свитками бумажных лент с молитвами, вращались руками богомольцев, ветром, водой, и каждый оборот их считался вознесенной молитвой. Молитвообороты отбивались колокольцами. В первый же день, когда трюмный старшина доказывал Жамбалову, куда и в каком порядке крутить маховички вентилей, Дамбе пришла в голову благостная мысль превратить разноцветные колесики в хурдэ. Десять колесиков – десять хурдэ, на каждый маховик он наклеил с тыла ободранные с папирос бумажки, на бумажках написал имена от первого до десятого перерожденца Чже-бцзун-дамба-хутухты, чья душа на протяжении многих веков переселяется в тела смертных людей. Теперь, проворачивая перед спуском унитаза разноцветные колеса, он возносил в честь каждого хутухты по меньшей мере десять молитв. Вот эти-то папиросные бумажки с именами и заклинаниями «Ом мани падме хум!» – «О сокровище на цветке лотоса!» – и обнаружил механик.

– Проходи, Дамба… Садись.

Я втиснулся в изголовье своего прокрустова ложа, а Жамбалов осторожно присел на краешек диванчика. Мартопляс деликатно исчез.

– Чаю хочешь?

Дамба покачал круглой стриженой головой: нет. Но я все-таки достал из рундучка стаканы и кипятильник. Чайные приготовления давали время собраться с мыслями. Верующий матрос – редкость, матрос-ламаист и подавно. Может быть, на мою долю выпал и вовсе единственный случай за всю историю подводного флота. Но от этого не легче. Я набиваю заварочную ложку чаем и лихорадочно вспоминаю, что у меня в библиотечке, скомплектованной политотделом, есть из книг по научному атеизму. Брошюра «Жил ли Христос?». Если бы «Жил