Возвращение - Елена Александровна Катишонок

— Приходи ко мне делать уроки, — предложила новенькая. — Хотя тебе не разрешат.

— Кто не разрешит?

— Мама, папа, жаба, крот… откуда я знаю?

— Инка коротко хмыкнула. Между верхними резцами у неё был широкий просвет, словно собирался вырасти третий зуб.

А кто мог не разрешить? Мама на работе, папа в командировке.

— Ты не думай, у нас обыкновенная квартира, а никакой не барак, — объясняла Инка по пути.

Ника разочарованно молчала — как раз настоящий барак она и надеялась увидеть. В учебнике истории написано, что при царе рабочие ютились в бараках.

Они поднялись по лестнице обыкновенного кирпичного дома и вошли в квартиру с длинным коридором, по обе стороны которого располагались двери. Толкнув одну из них, Инка кивком пригласила зайти. В комнате вдоль каждой стены стояли металлические одинаковые кровати с ободранными, тоже одинаковыми, тумбочками; ни стола ни стульев не было. Из угла вылезла рыжеватая псина; Ника попятилась.

— Она не кусается, не бойся. Сейчас познакомится с тобой, а в следующий раз поздоровается.

Рыжая Дита положила передние лапы Нике на плечи и радостно осклабилась. Из пасти несло противным мокрым теплом. Сейчас обслюнявит.

— Погладь, ты ей нравишься.

Не надо было приходить. И «следующий раз» тоже не привлекал. Она нерешительно дотронулась до собаки. Та с неожиданной пылкостью лизнула Нику в лицо и ткнула носом в руку.

— Я же говорила, нравишься. Дита, место!

…Ничего пугающего в склонениях не было. Потом Инка поставила чайник на плитку — копию той, что была у них с мамой на Второй Вагонной.

— С лимоном?

Ника кивнула.

— А лимона нет! Я тебе покажу фокус.

Инка бросила в стакан несколько белых крупинок, и чай посветлел.

— Попробуй!

Чай стал приятно-кисловатого вкуса.

— Это как?..

— Лимонная кислота, — раскрыла секрет Инка. — Лимон без лимона. Бабушка с работы приносит.

Очень быстро Ника привыкла к «обыкновенной квартире», где жили ещё несколько семей. Наверное, в бараках у рабочих из учебника тоже не было ванной — Инка с матерью и бабушкой ходили в баню, по утрам умывались на кухне под краном. Перед школой она отводила в садик младшего брата, как и Ника. Мать работала санитаркой в больнице, приходила поздно.

Несколько раз Инка приходила в гости к Нике. Больше всего ей нравился телефон, и она зачарованно слушала прогноз погоды. Мать была на работе, отец в Ужгороде.

Подумаешь, Ужгород… У Инки вообще папы не было, только мама, бабушка и брат Владик. Бабка работала судомойкой в столовой при воинской части, откуда приносила твёрдые рыжие котлеты, махровые от сухарей, и банки с мутным супом или холодной серой кашей –

дома толстые ломти каши разогревали с маргарином на сковородке. Когда после школы Ника заходила к ней и дома никого не было, Инка вытаскивала карты — бабка научила гадать. Бывало, что старуху заставали дома; тогда Ника спешила уйти — бабка её не любила. «Чего шлёндрать по квартирам, будто своего дома нету? — ворчала она. — Тут натопаисси с тяжёлым каструлям, аж ноги пухнут…» Она отворачивалась к стенке, не отвечая на робкое «до свиданья». Постепенно стали понятны списанные из в/ч железные кровати с жёсткими казёнными одеялами, свисающая на проводе с потолка голая лампочка, прикрытая газетным кульком, и старые тумбочки, заменявшие любую необходимую поверхность.

…и продолжалось детство, со школой и болезнями, всегда короткими каникулами, нервной тошнотой во время контрольных. А потом случился день, когда папа ушёл, оставив гадкие слова, которые даже Инке нельзя было повторить. Что папа оказался ненастоящим, она рассказала, об этом можно было только Инке. В неписаном кодексе их отношений отсутствовала подотчётность, вопросы не перерастали в допросы, уровень откровенности не обсуждался благодаря чему дружба продержалась всю жизнь. Не зная слова privacy, обе интуитивно соблюдали личное пространство, право на себя.

Статус новенькой долго держался за Инкой. К её дружбе с Вероникой Подгурской насторожённо присматривались как ребята, так и классная руководительница Анна Гавриловна, предсказуемо сокращённая до «Гаврилы». Бельцева Гаврилу раздражала, поскольку не соответствовала её представлениям о девочке из неблагополучной семьи, щедро облагодетельствованной родительским комитетом — ни двойками, ни прогулами, ни даже начёсом в волосах Инка не славилась. И чем зорче классная присматривалась к новенькой, тем яснее вырисовывалась её неприязнь.

Урок физики, которую вела Гаврила, неизменно начинался её бдительным обзором — всех сразу, одним лучом локатора.

— Бельцева. — Голос обещал неприятность. — Почему ты в спортивных тапочках? Если не ошибаюсь, у нас декабрь?

Гаврила сделала маленькую паузу, ожидая подхалимских смешков.

— Да.

— Что «да»? — Классная недоумённо нахмурилась.

— Декабрь.

Послышался смех, явно не в пользу Гаврилы.

— Я спросила, почему ты в тапочках?

Вытягивались шеи, поворачивались головы. Все пялились на промокшие ноги стоявшей Инки.

— Я закаляюсь, Анна Гавриловна.

Ни на кого не глядя, девочка спокойно ждала, пока физичка не бросила раздражённое «садись».

Эти чёрные полотняные тапочки — плоские, на скользкой белой резине — помнились и сейчас, через шестьдесят лет. Обыкновенные физкультурные тапки, в которых Ника пришла на следующий день. Лопух озадаченно посмотрел на четыре тощие девчоночьи ноги в аскетической обуви и после большой перемены тоже ввалился в класс в тапочках. Он слегка запыхался, пробежав несколько кварталов до дома и обратно. Последствия можно смело назвать эпидемией: шестой «А» ходил, бегал, мчался по коридорам и лестницам упругими резиновыми шагами. Вспышка эпидемии скоро погасла: одних отрезвили гневные записи в дневниках и родительская взбучка, других глубокий снег. Грошовые тапки, даже по тем временам грошовые (рубль восемьдесят, уточнила память — не сами тапки, а ядовитое замечание классной, — вызвало в Нике тяжёлую, душащую, как подступающая рвота, ненависть к училке. Поэтому, затолкав ботинки глубоко под шкаф, она летела по снежному тротуару, как на крыльях, на невесомых ногах. В тепле школьного коридора ноги вновь обрели чувствительность, ожили, как ожила и ненависть к Гавриле, постукивавшей аккуратными каблучками по пути в класс. Всё в ней казалось отвратительно: каблуки, спина, обтянутая жакетом, и свернувшаяся змеёй русая коса на затылке. После того как Анна Львовна в прошлом году вышла на пенсию, класс был обречён на Анну Гавриловну, и никому не пришло бы в голову назвать её Аннушкой; Гаврила, только так. Довольно скоро досужие умы выяснили, что у Гаврилы есть муж и двое сыновей, которые учились в другой школе «по соображениям педагогической этики».

Авторитетные слова донесла до масс отличница Чижова, мать которой была членом родительского комитета. Комитет этот полностью состоял из офицерских жён, по совместительству родительниц, и относился к