Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Дядя занимал квартиру на верхнем этаже. Верхний этаж, — даже это было в новинку для меня. В одной из самых просторных комнат стол, накрытый скатертью, уже успели уставить закусками и вином. Вначале гостей было совсем немного, но потом они подходили — один за другим, и за столом становилось теснее и теснее. Мне все было здесь непривычно, все стесняло меня. Я пожаловался на головную боль и попросил разрешения где-нибудь отдохнуть. Таслима отвела меня в маленькую темную комнатку. Все, что было в ней — это ветхий деревянный диван. Здесь мне и постелили постель. Долго я не мог уснуть. Вспоминался родной аул, дом, где я вырос, родные, близкие и среди них Батес. Но усталость взяла свое, и я не заметил, как уснул.

Утром дядя предложил мне прогуляться по городу. Я не хотел терять времени и попросил его проводить меня туда, где я буду учиться. Дядя согласился и рассказывал дорогой, что решил меня определить в опытно-показательную школу, как ее теперь называют. Она помещается в здании, где в середине прошлого века была открыта первая русско-киргизская школа. Там учился Ибрай Алтынсарин, ставший известным в наших степях мудрым стариком. В Малой и Средней орде знали эту школу, много подростков из аулов получили в ней образование. И дядя тоже учился здесь. Русско-киргизская школа закрылась в годы революции, а после провозглашения автономной республики открылась вновь, но приобрела совсем другое направление. Опытно-показательная школа создавалась прежде всего для обучения и воспитания беспризорных казахских детей. В последние годы их появилось очень много.

Здания школы были действительно великолепными. Дело в том, что еще русско-киргизской школе по непонятной щедрости предоставили особняк и подворье, принадлежавшие когда-то одному из оренбургских генерал-губернаторов, екатерининскому вельможе Неплюеву. А теперь в этом особняке и его многочисленных пристройках разместилось около четырехсот пятидесяти учеников: они и жили здесь, в общежитии, и получали бесплатное питание в столовой.

Заведовал школой, рассказывал дядя, сравнительно молодой человек Коржау Муздыбаев:

— На него я полагаюсь, как на своего. Он сочувствует нам, поддерживает нас.

Должно быть, алашордынец! Так подумал я про себя, но, понятно, не сказал об этом дяде. Он, один из виднейших представителей партии Алаш, не обрадовался бы моей догадке!

Итак, улицей Неплюева мы дошли до богатого особняка с мраморными львами у входа. Но дядя повел меня не в особняк, а в небольшой приземистый дом в глубине двора. Здесь и помещалась контора школы.

Каким-то узким долгим коридором, разрезающим дом, мы прошли в просторный кабинет заведующего.

Он походил на калмыка и скуластым лицом, и реденькими усами, и смолисто-черной шевелюрой. Он был в франтоватом костюме ответственных работников тех лет: защитного цвета гимнастерке, туго перехваченной широким ремнем, штанах-галифе, начищенных до блеска желтых тупоносых сапогах. И стол у него был покрыт красным сукном, как у большого начальника.

Заведующий поднялся, вышел из-за стола и произнес традиционное мусульманское приветствие, почтительно назвав дядю Жаке.

— Племянник мой, привез его учиться, способный мальчик, — представил меня дядя. — Знакомься, Буркут, с товарищем Муздыбаевым. Зовут его Коржау, я тебе уже рассказывал.

Коржау потряс мою руку, справился, как принято по обычаю, о моем здоровье. Я не предполагал, что он так радушно встретит нас. С видом заговорщика он запер дверь на ключ, сел не за стол, а рядом с нами, подчеркивая свое расположение к дяде.

— Значит, Буркут. Буркут Жаутиков, — повторил Коржау. — Ни разу не случалось мне видеть его отца, но слышать — слышал.

И он тепло посмотрел на меня.

— Отцовский любимец и мой, — вкрадчиво заговорил дядя. — Брат тоже учился немного. И в мусульманской школе и в русской. Очень ему хочется, чтобы сын стал образованным. Но время было беспокойное, неустойчивое. Трудно было мальчику учиться. В его возрасте он бы мог знать уже больше. Особенно плохо у него с русским языком. Но, я думаю, он заинтересуется ученьем и быстро продвинется. Он у нас способный.

— Устроим его, это не трудно, — подбодрил меня Коржау.

— Я решил так, — продолжал дядя, — жить он будет у нас, а на занятия и дополнительные уроки ходить в школу.

— Воля ваша, как вы хотите, — поддакнул дяде заведующий и предложил нам посмотреть школу.

Мы начали с общежития, большого двухэтажного здания, построенного из красного кирпича. К моему удивлению, в прежние времена здесь жила неплюевская прислуга. В просторных комнатах стояли блестящие никелированные кровати, каких я не видывал в аулах даже у богатеев. И подушки, и свежие покрывала отличались безупречной чистотой. Что мне особенно понравилось, так это тумбочки у каждой кровати. И на тумбочках карандаши, ручки, чернильницы. Никогда не встречал я таких ламп, как здесь. Они были укреплены под самым потолком и свешивались длинными стеклянными сосульками. Вот бы здесь жить, у этой тумбочки, под светом этой лампы, подумал я.

— В этих комнатах спят наши мальчики, — пояснял тем временем Коржау, — а внизу, на первом этаже, общежитие девочек. Пойдемте, посмотрим.

Дядя промолчал. Вероятно, он чувствовал себя неудобно за свою маленькую ложь. Еще в ауле он как-то сказал мне, что в Оренбургских школах нет казахских девушек. Я до сих пор не понял, зачем надо было ему врать. Ведь кто, как не он, сделал попытку увезти Батес в город по моей просьбе. И тут я, дяде назло, спросил Коржау, сколько же всего девочек учится здесь.

— Пока девяносто три, а нынешней осенью должны принять еще тридцать.

— И все казашки?

— Так ведь наша школа казахская. У нас только около двадцати мальчиков других национальностей, да и они хорошо знают казахский язык.

Дяде, вероятно, не очень хотелось продолжать эту беседу, и он поторопил нас в общежитие девушек.

Там было еще чище, еще красивее, чем у юношей. Я вспомнил Батес. Как бы радовалась она, если бы ее устроили здесь.

После осмотра общежития мы распрощались с Коржау Муздыбаевым.

На обратном пути дядя большей частью молчал, а говорил я. И говорил, зная, что дядю заденут за живое мои слова:

— Некоторые ругают Советскую власть, но ты только посмотри. Пусть многое еще не сделано, но разве не удивительно то, что мы сейчас видим.

Я поймал хмурый взгляд дяди, почувствовал его нежелание продолжать разговор, понял, что мои слова пришлись ему не по вкусу. Понял, но не подал вида. И спокойно:

— Царское правительство двести лет властвовало в нашей степи. Но разве оно так заботилось о казахских детях. Они были такими бедными, покойные цари, что и школ не могли строить.

Я замолчал, ожидая, что дядя скажет: «Правильно». Но он даже