Трещина - Олег Ивик

Сменилася эпоха,

Соцстрой, менталитет…

Не то чтоб стало плохо –

Порядка только нет.

Добро бы нет порядка –

То людям трын-трава,

Но в стадии упадка

Закончилась жратва.

То масла нет, то сыра…

Дород ли, недород –

Себя предельно сиро

Стал чувствовать народ.

Народ до сыра падок

От века на Руси:

Не так ему порядок,

Как сыр ему неси.

В Кремле воссел в те годы

Генсеком Михаил.

Услышав стон народа,

Он твердо заявил:

«Я знаю прецеденты,

В Европе и окрест:

Вам надо президента

Какого ни на есть.

Ведь есть они в Бейруте,

В Париже, в Катманду.

И я такой по сути

Порядок заведу.

Народ у нас нестойкий,

Ему нужна узда.

Я дам вам перестройку

И пьянствовать не дам.

Тогда наступит гласность,

Наступит новый мир,

Где будет вдоволь масла

И карточек на сыр».

Страну такая новость

Пробрала до костей –

Держава раскололась

На множество частей.

Политик, проходимец –

Всяк жаждал свой удел…

И вскоре Володимер

В Московии воссел.

Тотчас его ребятки

Взялися за дела.

Теперь уж о порядке

Речь попросту не шла.

Украли все, что можно,

Пред шефом егозя.

Потом, хоть было сложно,

Украли, что нельзя.

Конец грозил отчизне

(И повестушке сей),

Но возвернул их к жизни

Законник Алексей.

В ЖЖ-шки, в блоги, в чаты

Пролез он, словно тать,

И говорит: «Ребята,

Кончайте воровать!

И будут вам порядок,

Свободы и жратва.

Хотя рецепт не сладок –

Идея не нова».

Сначала тот мессия

Народ развеселил,

Смеялась вся Россия

От Сочи до Курил:

«– Рецессия, упадок,

Свободы ни хрена.

Какой уж тут порядок,

С какого бодуна!

А то, что жить не сладко,

Так это как взглянуть.

Пусть нет у нас порядка,

Но есть особый путь.

Ты, Леш, продался НАТО,

Тудыть, едрена мать!» –

А он твердит: «Ребята,

Кончайте воровать!»

«– Ты – русская Вандея!

Лишился ты ума!

Ведь это ж нацидея!

Другой у нас нема!

Ведь это ж наши скрепы,

Устои, связь времен!

Ты, Леш, агент Госдепа

И просто неумен!»

Пришлось-таки упрятать

Его в казенный дом.

А он и там: «Ребята,

Кончайте с воровством!»

И так достал он Думу

И весь честной народ,

Что кое-кто подумал:

«– А вдруг мужик не врет?

Рецепт его не сладок,

И речь – не гой еси!

Но вдруг и впрямь порядок

Настанет на Руси?

Кой-кто лишится денег,

Но это же не хлеб…

Быть может, нам печенек

В награду даст Госдеп…»

Собрались, обсудили,

Пожаловались всласть –

И миром порешили:

Три месяца не красть.

Поклявшись при народе,

Крепились что есть сил…

Вдруг осмотрелись – вроде

Порядок наступил.

Везде царил упадок,

Страна катилась вниз –

И вот настал порядок

Откуда ни возьмись.

Повсюду стало лепо,

И чисто, и светло…

Вот только из Госдепа

Печенек не пришло.

Сперва страдали очень

Без «вражьих» калачей.

Потом в Твери и в Сочи

Настроили печей.

Придумали закваску,

Добавили кунжут…

В Литве и на Аляске

Излишки продают…

Хоть собраны налоги,

Да красть их не с руки.

Починены дороги,

Умнеют дураки…

Звучат по всей державе:

«Позвольте!» да «мерси!» –

Как видно, даже нравы

Смягчились на Руси.

Меняются устои,

Братаются враги,

И Жириновский моет

Под краном сапоги.

Понравилось народу,

И приняли уклад:

Не месяцы, а годы

Пожить на сей же лад.

Женька Арбалет

Мы разбили лагерь на краю леса. Перед нашей палаткой простирался луг, плавно уходящий вниз по склону. Кое-где из него торчали кучки деревьев, кусты и живописные валуны. Обзор во все стороны был неимоверный, вдали виднелись ледники и снежники, но в целом было довольно-таки уютно. Ближайшие горы были покрыты лесами, вокруг нас все кудрявилось какими-то луговыми цветами, а вдоль нашего леса тянулся гигантский малинник – я в жизни не видел столько спелой малины сразу. Река билась о пороги за скальным гребнем, метрах в ста от нас, – мы специально стали подальше от нее, чтобы жить в тишине. Но вообще-то тишины не получилось, потому что все вокруг звенело и цверенчало какими-то кузнечиками, цикадами, птицами… И даже ночью шелесты, трески, шаги, чье-то уханье и вой ветра – наполняли окрестности буйной жизнью. А на закате и чуть позже, когда на прозрачном небе появлялись первые, зеленые, звезды, по склонам гор начинали перекликаться шакалы. Они вопили, как киношные индейцы, идущие в атаку на проклятых бледнолицых. Я когда услышал их, сразу полез перевешивать кульки с едой повыше. Знаю я их повадки – они не постесняются и все прямо с кульками уволокут в лес, а там уже будут разбираться, нужно оно им или нет.

Тропа на Гвандру и на перевал Ак-Тюбе проходила в стороне от нашего лагеря, и мы не ждали гостей – разве что пограничников. Мы валялись в траве раздетые, наливаясь солнцем. Мы купались в Индрюкое, и бурлящая ледниковая вода ошпаривала нас холодом, кожа горела на ветру, а энергия растекалась из середины живота и пульсировала в кончиках пальцев. Загорелые тела не нуждались в одежде. Я смотрел, как Ирина плещется в водопаде, и ее голая грудь – золотистая, мокрая, вся в пятнах солнца и пены – не вызывала у меня ничего, кроме радости видеть ее. Закрыть Ирину купальником было все равно что напялить лифчик на русалку или обрядить в плавки дельфина… Она казалась мне древним и вечно юным божеством этих мест, бесполым зверем – белкой или серной, о которых не знаешь, он это или она, – солнечным бликом, частью леса, травы и воздуха… Куда больше я хотел ее вечерами, когда она в брюках и свитере сидела у костра и губы ее лукаво изгибались, а тонкая шея нежно и доверчиво выглядывала из широкого ворота. Мне хотелось провести пальцами по этой чистой линии, снизу вверх, запустить пальцы в короткую гриву волос, сжать до боли… Впиться губами в едва намеченную под свитером грудь… В золотистой полутьме костра она казалась совсем девочкой, но когда мы спали рядом, от ее волос пахло дымом и малиной – жаркими запахами зрелости и лета. Нос у нее был вечно вымазан сажей, а губы – ягодным соком. Ночи стояли теплые, и она