Доктор Фауст и его агентура - Марк Зиновьевич Берколайко

в Москву, жить в центре города и получать генеральскую пенсию. Орлов понял, конечно же, что этим предложением обязан в основном хлопотам Кима Филби, Дональда Маклина, Гая Бёрджесса, Рудольфа Абеля, Конона Молодого, Морриса Коэна[41] и еще нескольких легендарных, однако отказался. Объяснил это невозможностью для него и жены жить вдалеке от могилы дочери, а также тем, что боится разочароваться в Родине, в которой еще так сильно влияние соучастников сталинских преступлений.

Добавлю еще одну, третью причину. Даже и не хочу думать, будто его заманивали, однако неуютно было бы ему в Москве, где обладающие немалой властью люди считали – и не зря! – будто «разоблачение культа личности» было в том числе и ответной реакцией на публикацию «Тайной истории…».

Уж слишком много шума произвела книга во всем мире, слишком многие, читая ужасающие подробности об убийстве Кирова, о расправе над оппозицией, задавали Хрущеву и его окружению вопрос: «Неужели это правда?! Если нет, то почему вы не опровергаете? А если да, то почему не признаете?»

Орловы доживали свой век тихо. Александр Михайлович успел написать еще одну книгу – не пользующееся столь широкой известностью, но ставшее учебником для спецслужб многих стран «Пособие по разведке и партизанской войне». Жену похоронил в 1971-м, сам скончался через два с половиной года.

И вот еще о чем думаю: читая газеты с леденящими душу описаниями убийства Троцкого, Орлов узнал, конечно же, Рамона, которого отец завербовал в Испании, получив предварительно санкцию резидента – а по-другому и быть не могло. Когда шел процесс над супругами Коэн, Орлов узнал, конечно же, в Моррисе того бойца Интербригады, еврейского парнишку из Нью-Йорка, который очертя голову бросился сражаться с фашизмом – и которого, раненого, велел выхаживать особенно бережно, а потом отправить домой к маме, пригодится.

Многое понимал Орлов, питаясь, ради экономии, одними кукурузными хлопьями и работая над книгой; многое понимал, переживая смерть Троцкого, переживая в годы войны за Родину, гордясь Победой, нашими успехами в создании ядерного оружия и освоении космоса – и во все это он успел внести вклад еще до того, как вынужден был бежать… Да и после побега, когда берег свои секреты и свое понимание.

Судьба послала ему и жене прощальную улыбку – пятичасовой разговор с коллегой, собратом, советским разведчиком Феоктистовым, в течение которого он и Мария Владиславовна могли быть откровенны, как на исповеди.

Феоктистов в своем отчете писал, как отчаянно они кормили его тортом, как передали огромные куски для терпеливо ожидавших неподалеку на лужайке жены и дочки дипломата, как Орлов преподнес ему свои книги, сетуя, что правила конспирации не позволяют их надписать…

Феоктистов писал, как, прощаясь с ним у лифта, Мария Владиславовна сказала:

– Вы, главное, Родину берегите. Дороже нее у человека ничего нет.

И в глазах обоих стариков стояли слезы.

Орлов сделал попытку освободить Родину от той гнили, что так изобильно внес в нее Игрок-Сталин, и мне кажется, что, умирая, он надеялся на историческую победу Родины в ее соревновании с Соединенными Штатами, – по крайней мере, в 1973-м весомые шансы на это еще были.

Он и помыслить не мог, что на его смерть хвалебными о нем словами публично откликнутся противники: сенатор, председатель подкомитета Конгресса по разведке, отставники из ЦРУ; разве что верил, что его тихо помянут в Москве, в Центре и в квартирах Филби, Абеля, Коэнов…

Но не знал, что предпринятая им попытка помочь Родине выйти из зловещей тени Игрока окажется бесплодной. И слава Богу, что не знал.

Глава третьяо том, как в далеко не безоблачной жизни Троцкого, Джоки и Гвидона замаячил Парагвай

Воодушевленные своими зримыми успехами герои наши не могли отделаться от ощущения, что по пятам за ними крадется какое-то сущностное зло, к которому невозможно приноровиться и приспособиться; что оно непременно проявит себя как-то так, что не будет иного выхода, кроме исхода.

Но, хотя и понимали, что «завтра война», только вот когда наступит это «завтра», не знали.

Впрочем, оно, это чертово «завтра», задержалось на целых три с половиной года, и теоретически можно было бы к нему подготовиться, только вот, как учит история, лучше прочих к мордобою всегда готовы те, кто его затевает.

Успехи «Тахонета» были несомненны – по объему предоставляемых услуг он на своем специфическом и не очень публично значимом рынке занимал уверенное второе место, причем дистанция между ним и лидером неуклонно сокращалась, но вот распоряжением профильного министерства «соответствующими вековым идеалам страны» были объявлены два малоприметных до той поры производителя блоков СКЗИ – системы криптографической защиты информации. Оба эти «скрепоносных» производителя, принадлежащие, как водится, одной и той же группе интересантов, под разными предлогами затягивали подписание договоров на поставку своей продукции с великим множеством совсем мелких, просто мелких и не совсем мелких участников рынка, и эта изматывающая нервы неопределенность длилась до той поры, пока каждому не был указан посредник, у которого можно было приобретать средства контроля, оставляя ему за это процентов семьдесят возможной маржи.

Заметим: для крупного игрока вроде «Тахонета», который сумел бы за счет больших объемов продаж и хорошо отстроенного бизнес-процесса снизить свои затраты максимально, это оказалось болезненным, но не смертельным, однако для тьмы-тьмущей менее мощных сервисных фирм дань оказалась разорительной. И можно было бы порассуждать о безжалостно справедливой руке рынка, если б вся эта безжалостность не была бы столь круто замешана на сговоре.

«Тахонет» оказался не просто самым мощным игроком среди этой массы обиженных, но и единственным по-настоящему крупным игроком, прямо-таки бросающимся в глаза масштабами своих операций, а потому авторы коллективной петиции в правительственный орган, контролирующий антимонопольную политику, не могли не предложить ему возглавить «движение протеста». И агентура Доктора Фауста не могла ответить отказом…

Конечно, они понимали, что в богоспасаемом нашем отечестве всем пока еще не распиленным рынкам не избежать распила между какими-нибудь двумя-тремя группами, но безоговорочно признать свою беспомощность, покорно согласиться с ролью «вкуснятинки» для олигархических едоков героям нашим, так бурно выросшим не только финансово, но и в самооценке, было невмоготу.

Присутствие «Тахонета» в «толпе» жалобщиков большие пацаны заметили быстро – и поступило почетное предложение заключить договор с самой заметной среди фирм-посредников компанией, оставляя ей ладно уж не семьдесят, а «всего-то» пятьдесят процентов маржи.

– Сорок! – заявил Троцкий директору этой компании, вежливо ухватистому человеку почти одних с ним лет, однако, видимо, успевшему уже, несмотря на молодость, поносить вполне значимые погоны.

– Не советую торговаться, – дружелюбно посоветовал директор.

– А я не советую выкручивать мне руки, – с революционной твердостью ответил Троцкий.

– Сергей, – еще дружелюбнее откликнулся собеседник,