Том 2. Проза - Анри Гиршевич Волохонский

Вертись моя шаечка — у ворот попрошаечка.

Куль-изба не с дыму выросла.

Крупою да солью сеяли, квакали да подскакивали.

Всё-то ведь у нас дерьмым-дерьмо, зато ворота — что надо.

Веришь — не веришь.

Кубышечка она следующая: три — не три, три и выйдет.

Все вы бегунки-егунки.

Тын да Мартын — что такое?

Рюшечки мои рюшечки.

Иному угодие — а кому и вляпаться не дадут.

Совесть не позволяет.

Читали их по полухориям. Мужской хор, женский хор, отроки и девицы. Скажем, девицы поют: «Рюшечки мои рюшечки», а старцы им задним голосом вторят: «Всего не перескажешь».

На каждый день года был свой порядок — кому что петь. Какому полухорию — какой стих, большое своеобразие. Иной раз ведь и старцам доставалось «Рюшечки мои рюшечки», так смысл выходил, конечно, совсем другой против ежели девицам. Они так и время исчисляли — по песнопениям.

— Помнишь, — говорил один газянин другому, — это когда было? — Да тогда, когда нашим бабам про тын да Мартын досталось петь.

И так — обо всем. Не прямо, а вроде как под прямым углом.

Ничего удивительного поэтому нет в том, что, когда поутру ворота исчезли, культура города немедленно же захирела вплоть до полнейшего отсутствия.

ЭПИЛОГ ШЕСТОЙ. ПАДЕНИЕ ИЕРИХОНА

1) Багряная вервь явилась в окне Раав

Проклятый город стоял неприступнее черепа

И воинство, которое пересекло внезапно пересохший хребет реки

В ужасе стояло теперь перед городом неприступнее черепа

В палящей долине

Где багряное вервие сверкало в окне Раав.

2) Это было время Пасхи

Самое время жатвы пшеницы

Бледный хлеб пламенел у подножия скал

В палящей долине

И молча стоял народ в ужасе перед стенами семиглавого города

На равнине

У подножия песчаных светлых скал.

3) Червленное вервие в окне Раав

Там воды, текшие в мертвую соль, внезапно окаменели

Войско перешло сухой хребет дна

Река стояла до самой Адамовой Переправы

Стена реки ревела, но не двигалась вниз

К мертвым водам

И соленые стены проклятого города

Им сверкали издалека.

4) Новое воинство вышло из хребта пересохшей реки

Семь башен стены проклятого города

Вздымались на юге невысоко в небе

Неприступные как черепа

С ужасом глядело на них обновленное войско

Как они сверкали в соленой дымке юга.

5) А кровавая ткань зияла в окне Раав

В ужасе войско не двигалось при виде проклятых стен

Которых основания врат покоились на сыновних костях

А башни опирались на их хребты

Белея неприступные как черепа

В ужасе войско было в безмолвии

И кровавая вервь трепетала в окне Раав.

6) В безмолвии вождь шел у подножия скал

И некто перед ним с оружием в руках

Сверкая возник в палящем безмолвии

Белой окрестности города-черепа

А ужаснувшаяся толпа стояла молча

Только сверкая словно неподвижные огни

На пламенеющей хлебом равнине.

7) — С кем ты?

Эти слова начертал предводитель на черепе своего безмолвия

При виде встречного с оружием в руках.

8) — Я с небес

С войском пришел сюда.

И вождь вновь увидал

Как новая рать

Застыла вокруг черепа словно венец неподвижных сверканий

На пламенеющей бледным златом равнине

И как алый знак блеснул в глазнице Раав.

9) Он вдруг увидел как корни стен семиглавого черепа

Сплелись корнями костей в основаниях башен и врат

И как они переплелись бедрами и ребрами в белом хороводе

В отчаяньи воздвигнув челюсть неприступной ограды

В образе хребта неодолимой стены.

10) Алое пламя сверкало в окне Раав

Молча шествовало войско небес

Ни звука голоса

Ни звона оружия

Только полупрозрачный рог

Возносило оно к неподвижному дымному небу

И крик рога

Одиноко понесся к соленым берегам

Над пламенеющей равниной

Туда

Где багряный огонь мерцал в стене Раав.

11) Багряное пламя в окне единственной души

Слилось

Над безмолвием белых внемлющих черепов сыновей

В основаниях башен

С одиноким биением дыхания живого воинства

Над соленым безмолвием

У подножия скал

И шесть дней стояло трубное это безмолвие.

12) На седьмой день трубы выли семикратно.

И так протрубив раздался всеобщий голос дыхания

И кровавое вервие полыхало в окне Раав

В этот день рев труб горла небес

Достигает тех черепов перворожденных

И они ревут в ответ

Полны чернотой внутренности пустоты своего небытия

Они встают на зов рева труб горла небес

Расплетая стремительный хоровод костей бедер и ребер

Под черепами возведенных над ними тел и глав проклятого города

И лицо Раав пламенеет над ними.

ЭПИЛОГ СЕДЬМОЙ. СТРОЕНИЕ РАДУГИ

Это было на холме Гева, к востоку от Сафеда в середине первого зимнего месяца, при закате дня. Стена влажной тучи прошла над долиной верхнего Иордана и встала перед Хермоном высокой преградой. Тогда на ней возникла радуга, которая левым рогом опиралась в землю долины, а правым — в мост дочерей Иакова. Сперва мутная, она сверкала все ярче по мере того, как туча перед Хермоном становилась плотнее и опускалось солнце. Это было видно с вершины холма, и солнце обходило лучами его склоны, поэтому радуга была более чем в полукруг, а основания ее рогов сближались оттого, что солнце уходило все ниже к застывшим в легком тумане волнам возвышений Галилеи, скрывавшим море на западе. Чем ближе радуга строилась в круг, тем напряженнее сияли струны ее оперенья, и вот уже слышно было строение звуков ее сияния. Звучала квинта красного и синего, разделенная между ними желтым на две терции. В это трезвучие был вплетен другой аккорд: фиолетово-оранжевая квинта с зеленым источником терций посередине.