Доля - Валерий Михайлович Буренков

стоящей в дверях женщине. Она кивнула и молча провела нас в небольшую, с тремя столами комнатку. Здесь было уютно и по-семейному спокойно. Студенты жужжали за стеной, как большой рой пчел.

Мне вдруг сильно, страстно захотелось остаться одному. Сидеть молча, никого не зная вокруг, и смотреть в окно на прохожих. Но я не знал, как избавиться от Якова Райзмана и Замкова, и поэтому решил, что напьюсь сегодня и уеду и буду лежать в гостиничном номере совсем один. Все-таки почему я тогда сделал так?! Вернее, я тогда вообще ничего не сделал, и это было самое плохое. Я смотрел в проем двери. Там в небольшом тамбуре, думая, что их никто не видит, упоенно целовались двое. Он был в черном костюме и волосы у него были подстрижены коротко, не по моде. Я подумал, что он, наверное, боксер, этот мальчишка. Ее белые руки четко выделялись на черной материи костюма.

Яков Райзман проследил за моим взглядом и спросил:

— Завидуешь?

— Да.

— Девчушка что надо…

Он налил в большой бокал минеральной воды «Джермук» и выпил залпом, как перед этим выпил водку.

— Я вот этому оболтусу, — он пренебрежительно кивнул на Замкова, — тоже один раз позавидовал…

— Когда? — без интереса спросил Замков.

— Когда… когда… Когда к тебе, дуралею, Иоанна из Зеленогорска приезжала…

— С чего ты взял? Она ко мне не приезжала, — лениво стал отпираться Замков. Но было видно, что ему приятно слушать слова Райзмана, приятно чувствовать себя мужчиной, крутившим роман с такой красавицей.

— Все мы, мужики, дуралеи, — убежденно сказал Яков Райзман. — Если бы меня полюбила такая женщина, я бы пошел за ней на край света. Меня бы ничто не остановило. Не может человек любить сто раз. Он один раз любит, и все.

Глазки его, обведенные темными кругами, с воспаленными веками, вспыхнули огнем и стали почти прекрасными.

— Бедный ты человек, Замков! — крикнул Яков Райзман. — Мне жаль тебя. Впрочем, мне и себя жаль. Ко мне не пришла любовь, но я все время знаю, что придет… Слушай, слушай внимательно!

За стеной включили магнитофон, и женский печальный голос запел песенку. Простые, очень наивные слова отчетливо звучали в комнатке. Они словно повисали в воздухе, оставаясь в моей памяти, как иногда остаются в памяти совершенно непонятные и ненужные вещи: случайно услышанный разговор, листок бумаги, летящий по ветру, трещина в стекле, движение рук незнакомого человека. И только потом понимаешь, что это имеет свой тайный смысл, который открывается не сразу, и вдруг ты понимаешь, что ничего не происходит в твоей жизни просто так.

Я понял, что песня эта была про меня. В проеме двери боксер все еще целовал девчонку. Наверное, они расставались. Певица пела:

Я знаю, в душе, в глубине Ты ведь помнишь всегда обо мне. Звезда погасла, но свет Доходит много лет. Тебе не забыть обо мне, Я сниться умею во сне, И пусть ты уже не со мной, Ты мой, мой, мой, мой. Я знаю, когда наступит ночь, И как я, будут звезды точь-в-точь, Ты будешь искать, как слепой, Звезду с названием «любовь».

Мычал, подпевая, Замков. Он, наверное, вспоминал сейчас Ену и тоже думал, что песня эта про него. Мне вдруг стало ненавистно его красивое лицо с выражением готовности в глазах, с упрямой челюстью и циничной, все знающей ухмылкой. Я понял, что ненавижу его. Мне стало душно. Я встал и сказал, что пойду в ватерклозет.

Целующиеся не обратили на меня никакого внимания. Как будто меня и не было. А может быть, меня действительно не было. Торопясь, я выскочил на улицу и пошел в гостиницу.

Гостиница была далеко от кафе. В темноте я плохо узнавал улицы, но упрямо шагал пешком, пропуская мимо свободные такси и автобусы. «Ладно, — думал я. — Завтра вечером поеду в Зеленогорск и там наконец все решится».

Навстречу шли парами девчонки и мальчишки. Девчонки держали парней за руку, как в детсаде. А иногда парни держали девчонок за плечи. Казалось, что все только и занимаются тем, что ищут свою «звезду с названием любовь». Из парка доносилась та же мелодия. Песенка входила в моду. Я знал, что теперь месяц, а может быть, и больше, она будет преследовать меня.

Зима пришла снежная. Каждое утро я бегал по накатанной полозьями саней зеркальной дороге в магазин за хлебом. Перед дверями магазина стояла длинная очередь. Но меня пускали без очереди. Все знали, что я сын Александра Алексеевича. Прижимая буханку к груди, вдыхая ее свежий теплый дух, я стремглав мчался домой. Дядя Саша широкой лопатой расчищал перед дверью снег.

На новой должности в райисполкоме он получал немного. Мы вынуждены были купить корову, которую держали в маленьком сарае с покатой крышей. Иногда за ночь сарай заметало по самые сушилы, и мама доить корову спускалась по лестнице.

Пекарня работала с перебоями. Тогда мама пекла картофельные оладьи и хлеб. Каравай получался тяжелый, синий. На второй день из-под корки начинала сочиться скользкая жидкость. Жилось нелегко, но дядя Саша никогда не брал что-либо «по блату». А бывало, что привозили из дальних деревень и белую муку, и сотовый мед, и свежее масло.

Один раз в воскресенье в дверь постучали и в комнату ввалилась толстая тетка с баранчиком в руках. Баран крутил головой, шмыгал носом и недовольно косил лиловыми глазами.

— Э-это что? — спросила мама, роняя на пол чайную ложечку.

— Это баран, Лелечка, — пропела тетка. — Заколите и к Новому годку-то с мясцом будете…

— То есть как с мясцом? — спросила мама, с ужасом наблюдая, как баран справляет прямо на половики и чистый пол свои естественные потребности. Шарики с мягким стуком катились по половицам.

— Ты чего, тетка, рехнулась? — спросил дядя Саша.

— Так