Мать - Максим Горький

Она собралась к нему на четвертый день после его посещения.Когда телега с двумя ее сундуками выехала из слободки в поле, она, обернувшисьназад, вдруг почувствовала, что навсегда бросает место, где прошла темная итяжелая полоса ее жизни, где началась другая, - полная нового горя и радости,быстро поглощавшая дни.

На земле, черной от копоти, огромным темно-красным паукомраскинулась фабрика, подняв высоко в небо свои трубы. К ней прижималисьодноэтажные домики рабочих. Серые, приплюснутые, они толпились тесной кучкой накраю болота и жалобно смотрели друг на друга маленькими тусклыми окнами. Надними поднималась церковь, тоже темно-красная, под цвет фабрики, колокольня еебыла ниже фабричных труб.

Мать, вздохнув, поправила ворот кофты, давивший горло.

- Шагай! - бормотал извозчик, помахивая на лошадь вожжами.Это был кривоногий человек неопределенного возраста, с редкими, выцветшимиволосами на лице и голове, с бесцветными глазами. Качаясь с боку на бок, он шелрядом с телегой, и было ясно, что ему все равно, куда идти - направо, налево.

- Шагай! - говорил он бесцветным голосом и смешно выкидывалсвои кривые ноги в тяжелых сапогах с присохшей грязью. Мать оглянулась вокруг.В поле было пусто, как в душе…

Уныло качая головой, лошадь тяжело упиралась ногамиглубокий, нагретый солнцем песок, он тихо шуршал. Скрипела плохо смазанная,разбитая телега, и все звуки, вместе с пылью, оставались сзади…

Николай Иванович жил на окраине города, в пустынной улице, вмаленьком зеленом флигеле, пристроенном к двухэтажному, распухшему от старости,темному дому. Перед флигелем был густой палисадник, и в окна трех комнатквартиры ласково заглядывали ветви сиреней, акаций, серебряные листья молодыхтополей. В комнатах было тихо, чисто, на полу безмолвно дрожали узорчатые тени,по стенам тянулись полки, тесно уставленные книгами, и висели портреты каких-тострогих людей.

- Вам удобно будет здесь? - спросил Николай, вводя мать внебольшую комнату с одним окном в палисадник и другим на двор, густо поросшийтравой. И в этой комнате все стены тоже были заняты шкафами и полками книг.

- Я бы лучше в кухне! - сказала она. - Кухонька светлая,чистая…

Ей показалось, что он испугался чего-то. А когда он неловкои смущенно стал отговаривать ее и она согласилась, - сразу повеселел.

Все три комнаты полны каким-то особенным воздухом, - дышатьбыло легко и приятно, но голос невольно понижался, не хотелось говорить громко,нарушая мирную задумчивость людей, сосредоточенно смотревших со стен.

- Цветы-то надо полить! - сказала мать, пощупав землю вгоршках с цветами на окнах.

- Да, да! - виновато сказал хозяин. - Я, знаете, люблю их, азаниматься некогда…

Наблюдая за ним, она видела, что и в своей уютной квартиреНиколай тоже ходит осторожно, чужой и далекий всему, что окружает его. Приближалсвое лицо вплоть к тому, на что смотрел, и, поправляя очки тонкими пальцамиправой руки, прищуривался, прицеливаясь безмолвным вопросом в предмет,интересовавший его. Иногда брал вещь в руки, подносил к лицу и тщательноощупывал глазами, - казалось, он вошел в комнату вместе с матерью и, как ей,ему все здесь было незнакомо, непривычно. Видя его таким, мать сразупочувствовала себя на месте в этих комнатах. Она ходила за Николаем, замечая,где что стоит, спрашивала о порядке жизни, он отвечал ей виноватым тономчеловека, который знает, что он все делает не так, как нужно, а иначе не умеет.

Полив цветы и уложив правильной стопой разбросанные напианино ноты, она посмотрела на самовар и заметила: