По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

– Сберегай их, Евграфушко, сберегай.

Дед нетерпеливо обернулся, метнул неуступчивый, как и раньше, смоляной взгляд из-под надвинутого на брови козырька. И внезапно вновь обнажил голову с заметной уже лысиной, мгновенье стоял и склонил ее, махнул картузом, отвернулся и пошел. Устинья засеменила за ним.

Остальные смотрели им вослед, как они удаляются по дороге в сторону краснокирпичной Казанской… И неожиданно Варька сказала, вытягивая руку:

– Гляньте, гляньте!

И все увидели бегущего вдоль плетней рыжего кота. Это был Трутень. И бежал он в ту же сторону. Потом сиганул от плетней, выскочил на дорогу и припустился по ней уже прямо за стариками, не скрываясь. А те остановились напротив Казанской, оба поклонились, перекрестились и пошли дальше. Кот – за ними.

Два дня спустя старики исчезли, оставив позади гигантский костер, освещавший низкое ночное небо в тучах, березовую рощу, отдаленные дома Белодедова и даже как будто деревню Язвище.

Это пламя видели все Жарки, перебравшиеся в Касплю. Первой далекое зарево заметила Варька, вышедшая до ветру. Она и разбудила всех, сказав, что горит… горит хутор!

– С чего ты взяла? – накинулась на нее Фофочка. – Типун тебе на язык!

И они смотрели сначала в низкие окошки, потом обошли халупу и стояли на углу, глядели. Все-таки еще гадали. Хотя уже и были уверены, что Варька-то права.

– Я сбéгаю?! – крикнул Сенька.

– Ну да! – осадила его Фофочка. – Я те сбегаю!.. А ну в дом.

– Чё ты, мам?

– А ничего. Спасать там некого и нечего, если это и впрямь хата Дюрги. Давайте в дом, – говорила Фофочка, растопыривая, как курышка, руки-крылья, – в дом, спать.

– Мам, ты не понимаешь! – воскликнула Варька упрямо. – В дом-то сейчас как раз и ни к чему же! Ну! Наоборот же, надо здесь крутиться, чтоб соседи слышали и видели всех-всех.

– Она права, – сказал Евграф со вздохом.

Фофочка изумленно уставилась на дочь.

– Вот видишь же, – сказала Варька.

Фофочка покачала головой…

Евграф направился к крыльцу, то есть к заменявшей крыльцо большой дубовой колоде с вырубленными ступеньками.

– А куда ты сам-то? – окликнула она.

– Надо громче, – сказала Варька и как крикнет, аж до звона в ушах: – Евграф Василич! Куда вы?!

– Очки забыл, – ответил тот.

– Ну чего вы, мы ж условились, – напомнила Варька.

Евграф откашлялся и повторил то же самое громче. Но Варька осталась недовольна, это было недостаточно громко. Фофочка махнула рукой, мол, не дождешься. А Варька сама крикнула:

– Вы очки забыли, Евграф Василич?

Но тот уже поднялся по колоде и скрылся за дверью. И тогда вместо него, придавая голосу взрослости, крикнул Сенька:

– Да! Забыл нацепить на… – но дал петуха и закашлялся.

Фофочка качала головой и неотрывно смотрела на далекое зарево.

– Но неужто, – бормотала она, – неужто и впрямь…

В соседнем саду уже тоже слышались голоса.

– Фофочка! – окликнули ее. – Никак Белодедово горит?

– Может, Алфимово?..

– Не! Белодедово. Алфимово левее, на речке.

– Выходит дело, так и есть! – согласилась Фофочка.

– Ах ти мне, Осподи! – кликнула соседка. – И чаю – дед ваш Дюрга!

Фофочка хотела ответить, но Варька замахала на нее руками, делая страшные рожи.

– Неизвестно еще! – вместо нее крикнул Сенька осипло.

– Вы так щитаете, Евграф Василич?

Варька глянула на Сеньку и прыснула.

– Щитаю! – отозвался Сенька, закашливаясь.

Изображая первый раз Евграфа, он и осип.

Утром пришли верные известия: хутор выгорел, а старики Жарковские пропали. Испарились. Сенька все-таки умотал в Белодедово на велосипеде Аньки, учитель, ее отец и отпустил его. У Аньки уже был велосипед, и у ее отца тоже. Они часто вдвоем катались по окрестностям, вызывая завистливые взгляды касплянских ребят да и взрослых. Иногда на велосипеде отца ездил с Анькой Сенька Дерюжные Крылья или Илья Жемчужный.

Еще на подъезде Сенька почуял страшный какой-то запах гари. Горелый лес так не пахнет, как сгоревшее жилье. Проехал Белодедово под взглядами деревенских, здороваясь, свернул с густой дороги на дорогу пожиже, ведущую к хутору на взгорке. Ехал и не узнавал место. Все стало не так. Впереди громоздились какие-то черные вороха, задранные черные кости будто какого доисторического животного. И всюду реял пепел. А дым еще сильно шел, клубился. В глубине хутора тлели очаги. Толком его никто и не тушил. Ворота были распахнуты настежь. Березы в роще все почернели, будто изошли дегтем. Вона куда, значит, огонь достигал.

Во дворе сидел с чумазым лицом и перепачканными сажей руками Семен. Рубаха на плече у него была разодрана. А вместо портков – тоже все в саже исподние подштанники. Он и не замечал того. Глянул слепо на племянника, кивнул и отвернулся. Тут же в сторонке топтались сыновья Ладыги, тоже перепачканные. Курили, поглядывая исподлобья то на Сеньку, то на пожарище. Валялись ведра вокруг подводы с бочкой. А лошади не было видно. Сенька оглянулся. И чуть не вскричал, сразу заметив крупные яблоки: Антон! Спутанный, он пасся на лужку. Сенька сразу и не сообразил, что увели-то Антона давно, сперва в Касплю, а потом в колхоз, сюда, в Белодедово. Он даже глаза потер. И уже понял, что и не мог Антон погореть. Вот он как есть – живой, все не теряющий стати, хотя уже и старый ведь…

– А, прилетел соколик, – хрипло проговорили сзади.

Сенька, оглянувшись, увидел входящего во двор Демьяна Гавриловича в новенькой форме, с командирской сумкой Евграфа на боку. Демьян Гаврилович поправил фуражку за козырек и уставился на пожарище.

– И-эх! Дюрга, Дюрга!

Это уже был кто-то еще. Сенька глянул – старик Протас в серых портах, серой рубахе и в занюханной лоснящейся овчинной безрукавке, в лаптях. Стоял, чесал седую бороденку. Ветерок шевелил редкие длинные волосы на голове. Демьян Гаврилович тоже посмотрел на него.

– Ты тоже убежден? – спросил.

Протас повернул к нему лицо. Смотрел как бы с трудом. Да, видно, и впрямь уже тяжело ему было смотреть.

– Говорю, – пояснил Демьян Гаврилович, поглаживая толстую кожу командирской сумки, – нету сомнения, хто и зачем произвел это… эту, по существу, кражу социалистического имущества. Спланированное уничтожение колхозного добра.

– А? – переспросил старик напряженно и вытер слезящиеся глаза. – Об чем ты?

Демьян Гаврилович вздохнул.

– Об том, – ответил он, кивая на пожарище.

Протас приложил ладонь ко лбу, глядя куда-то вверх. Посмотрел и Сенька. Серебристый тополь весь потемнел, завял, но гнездо казалось целым и невредимым. Да только ни одного аиста на нем не было. Такого не бывало ни разу, всегда на гнезде кто-то сидел, согревал будущих птенцов, они еще только летом должны были вылупиться.

Протас махнул рукой.

– А-а-а, – протянул, – вишь…