Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

видела она невзрачную чету каких-то старых англичан с зубами, длинными как у верблюда, и с неизбежным Murray[19] в руке. Их заменили теперь двое молодых людей, из которых один, обросший волосами чуть не по самые глаза и в истрепанной мягкой шляпе, надвинутой по самые брови, сидел, укутавшись в какой-то не то плед, не то одеяло, словно от холода; другой, белокурый и стройный, одетый прилично, глядел, прищурившись, на palazzo Grimani, o котором только что рассказывал маркиз. Он, поняла она с первых его слов, слышал этот рассказ:

– Да, брат Волк, – говорил он по-русски своему спутнику, – на это вот зданьице миллион двести тысяч одних свай пошло… Глубоко запустили свои корни эти старые цивилизации, – процедил он чрез миг, перескакивая очевидно чрез целый ряд мысленных посылок.

– A ну их к черту! – прохрипел человек в пледе.

Белокурый рассмеялся:

– Ты все так же прямолинеен, вижу, Волк, – сказал он.

– A ты не аристократничай! – отрезал тот как бы грозно.

Настало на минуту молчание, после чего белокурый начал опять:

– Как же ты сюда добрался?

– Известно как: кочегаром.

– От Суэза?

– Во! от самого Сингапура.

– Тяжело?

– Чего «тяжело»!.. Ничего… В Красном море жарконько было, – будто вспомнил он нечаянно.

– С языком как ты справлялся?

– Какого там языка нужно! Пришел наниматься, говорю: 18-сол, на руки показал. «Well»-18, говорят, ступай!.. Разговор недолог.

– Жалованье получал?

– A то как!.. Кормили тож… Пять фунтов чистогану приобрел, – как бы уже с некоторою торжественностью примолвил он.

– В Россию… думаешь? – после нового молчания спросил белокурый, понижая голос.

– Как вот решим… в Женеве, – как бы нехотя промычал тот.

С платформы грянул в эту минуту хор из «Травиаты»19.

Графиня с нетерпением ждала, когда он умолкнет. То, что пришлось ей услышать сейчас, возбудило в высшей степени ее любопытство. A любопытства и воображения было у нее много, очень много…

Незнакомые ей молодые люди продолжали свою беседу между тем, не слушая музыки и не обращая, видимо, никакого внимания на то, что происходило пред ними. Они были вполне поглощены теперь друг другом… Когда пение прекраталось, графиня услышала следующее:

– Четверо суток проплутали мы в этом бору, – говорил белокурый, – в сентябре дело было, холод там в ту пору уже лютый, дождь ледяной, a на нас сермяги одни крестьянские… до костей пронимало… Из сил выбились к тому же; если бы не фляжка с коньяком, которую она выкрала для меня у отца и дала на прощанье, я, пожалуй, так и сгинул бы тут от изнеможения…

– Знаю, – промычал опять тот, которого звали Волком, – было со мной такое ж на Шилке… Что ж этот твой Степка… как бишь его?..

– Степка Фролов, по прозванию Зарез… Эх, знатный парень! – перебил себя говоривший. – Вот оружие чудесное на какое угодно предприятие… если бы понадобилось, – проговорил он веско и вполголоса.

– Д-да, – протянул загадочным тоном Волк, – из рабочих?

– Маляр, питерец… грамотный, у Ивашнина в школе был…

Тот повел головой:

– Готовый, значит?

– Насквозь!.. Дороги он сам не знал, зато знал хорошо, что проведали бы про то, что он способствовал мне бежать, его бы в тюрьму, как пить дать, упекли. Сам я ему об этом говорил. «А наплевать, говорит; что там будет – дело незнамо, a теперича тебя, Владимир Митрич, выручать надо»… Ну и повел… и погибал там со мною, в лесу в этом…

– Как же выдрались-то?

– Очень просто: нежданно-негаданно сквозь лес вода блеснула… Оказалось, мы к Сухоне вышли…

«Сухона, Сухона, – припоминала графиня, – это где-то 20-près l’Архангельск. Он туда был сослан и ушел à travers cette forêt, где чуть-чуть не погиб. А другой из Сингапура — c’est dans l’Inde… кочегаром, бедный. Ужасно!.. Он тоже бежал… из Сибири, это ясно, – на каком-нибудь американском пароходе… И теперь оба здесь, à Venise, devant ces merveilles de l’art… Политические преступники, des réfugiés politiques», – перевела она, – и воображение ее разгоралось все сильнее и сильнее. «Как это интересно, как интересно!.. И непременно un petit roman во всех этих случаях!.. Как бы я хотела знать, кто была эта женщина… une femme mariée ou une jeune fille, которая украла у своего отца ce flacon de cognac и дала ему «на прощанье»?.. Она его любила, – непременно!.. Как она плакала, может быть, бедняжка, когда отдавала она ему это!.. L’amour, toujours, partout l’amour»-20…

– Ах, опять этот голос! – вскликнула она тут же громко.

Луиджи Керубини, сапожник офицера Вермичеллы, пел теперь арию из «Il Furioso» Доницетти.

Raggio d’amor parea

Nel’ primo april degli anni21…

И как пел! «A réveiller une morte»22, говорил, чуть-чуть подчеркивая и усмехаясь одним уголышком губ, маркиз. Она слушала… Сердце у нее сильно билось, a глаза не могли оторваться от белокурого незнакомца, сидевшего в своей гондоле так близко к ней, что она могла бы дотронуться до него рукой. И среди этой синей венецианской ночи, под эти страстные звуки юга, пред мысленными очами ее стоял мрачный, страшный северный лес, занесенный снегом, – тот самый лес, что писан на декорации последнего акта «Жизни за Царя»23, – и там, под нависшею елью, «в шубке», дрожа от холода и муки, стоит она, – «jeune fille ou femme mariée», – любившая его, и говорит ему: «Прощай, спасайся, будь счастлив, а я… я умру без тебя, но что тебе до этого! Мы, женщины, рождены, чтобы любить, страдать… et mourir pour vous»24…

– Vous rêvez, comtesse25? – спросил шепотком маркиз, наклоняясь к ней вслед за последнею нотой арии.

Она вздрогнула, усиленно моргнула глазами:

– Oui, et d’un mauvais rêve26, – быстро проговорила она, приникая опять ухом к тому, что говорилось в соседней гондоле.

– Так где ж тебя найти тут? – спрашивал Волк.

– А я, как приехал с Бортнянскими, так и остался в «Hôtel Bauer», только в дешевый нумер перебрался…

– Какие такие Бортнянские? – спросил опять тот.

– Семейство одно русское… Случай мне вышел в Вене: ехали они в Италию на зиму, учитель нужен им был к детям…

– Что ж, дело! – хихикнул Волк почему-то.

– Да… да не выгорело.

– А что?

– Телеграмму здесь получили они. Родственник какой-то их богатый умер в Петербурге, они скоропостижно и взмыли все туда, наследство делить… Так я и остался…

– Гм!.. Это где же твой Бауэр?

– Подле San-Moise; церковь такая есть… Вспомни десять заповедей, – засмеялся молодой человек, – и пророка Моисея.

– Добре, не распространяйся, найду… Нумер?

– Двадцать девятый. Пролетова спроси, maestro russo Proletof27.

– Про-ле-тов, – повторил по слогам Волк, –