Лемурия - Карл Ганс Штробль

тщательно разложенные на столе, снова разбросаны по всему полу. Нельзя забывать класть их в какое-нибудь другое место – или, на худой конец, придавливать их каким-нибудь грузом. Сегодня я прекрасно видел, как они, кружась, полетели на пол от сквозняка. Я очнулся посреди ночи от самого глубокого сна, как будто моим нервам что-то вовремя просигнализировало. Необъяснимо, но вся нутряная внимательность – самая суть моего существа – сосредоточена на этой работе. Я оцениваю ее и ощущаю так, как ощущал бы неотъемлемую часть себя. Пока я сплю, мой разум, так или иначе, настороже. Предчувствие угрозы для моей работы прервало даже крепкий сон.

Я проснулся и увидел, что моя мраморная комната залита умеренным светом, и тому виной – не луч луны, пробившийся снаружи. Наверное, свет отражает легион памятников, этих беломраморных стражей. Он, этот свет, как-то попадает сюда и смешивается с бликами фосфоресцирующего мрамора… Впервые вижу такое освещение – напоминает мне огни в океане, огни святого Эльма. Может, солнечный свет, поглощенный камнем на протяжении дня, сейчас мягко испускается обратно?

Я сел на своей койке. Комната была залита таким ярким светом, что я смог разглядеть все объекты своего исследования. Таинственное явление захватило меня. Может, благодаря этому феномену я расширю мой труд и сумею перевернуть современный взгляд на природу материи? Может, это вообще какой-то новый, уникальный и неизученный тип излучения. Кто знает, кто знает. В этот момент я заметил черную четырехугольную дыру на задней стенке гробницы в том месте, где была вделана медная табличка. Казалось, будто кто-то снял ее. В тот же миг меня обдало легким дуновением ветра, принесшим аромат увядших цветов и потушенных свечей. Этот запах мне случалось обонять и раньше. Ветерок дул от входа в мою гробницу к задней стене (или же от задней стены – ко входу), и я видел, как он подхватил мои бумаги, лежавшие на столе, и сбросил их на пол.

Наполовину испуганный, наполовину разъяренный, я вскочил с постели, чтобы спасти оставшуюся работу. Бумаги снова прилипли к мраморному полу, и, подбирая их, я заметил, что камень – влажный и липкий, будто покрыт слоем некой застывающей субстанции. Стоило немалых трудов соскрести с него все мои заметки без ущерба для последних.

Именно тогда я впервые вспомнил о медной табличке; но, когда я взглянул на нее, она уже вернулась на прежнее место. От нее исходил мягкий свет. Я даже смог безошибочно прочитать имя покойной. Меня охватило безмерное волнение. Я увидел, что передо мной встала новая загадка, новое открытие самой таинственной из всех сил – силы излучения. Я наблюдал нечто такое, что запросто, подобно рентгеновским лучам, минует препоны. Насколько я мог судить, при определенных условиях, под определенным углом преломления, это что-то могло заставлять предметы исчезать! Когда я глянул поверх своего ложа, пластины из меди в нужном месте не было. Я снова сел – и вот она там, где прежде. Как поймать момент перехода из одного состояния в другое? Сколько ни пытался – все без толку. В ту ночь я почти не спал – обдумывал разные методы изучения свойств света, чтобы определить, какой из них лучше всего подойдет в данном случае. Только на заре странное излучение начало медленно ослабевать, и я наконец смог немного отдохнуть. Любопытные прохожие ходили взад-вперед или стояли снаружи, пытаясь разглядеть меня. Я мог только догадываться, что пишут обо мне газеты. Парижанин ведь и представить себе не может, что кто-то может оставаться на одном месте целый год по собственной воле. Одни визитеры просто смеялись надо мной, как над дураком – стояли снаружи и надрывали животы. Другие, глядя на меня, качали головами, полные сострадания и меланхолии.

О, если бы эти печальные парижане только знали, что больше смерти я боялся скуки! Если бы они только знали, что я испытывал, когда мысли о моей работе не давали мне покоя по ночам. Невысокий журналист с блокнотом и карандашиком пытался вытянуть из меня информацию. Хотел уговорить меня отказаться от двухсот тысяч франков, чтобы у него появилась возможность настрочить громкую статью. Кстати, мне действительно хотелось бы знать, что пишут обо мне в прессе – изображают ли они меня героем или идиотом. Все, что мне нужно сделать, – это сказать Ивану, чтобы он принес мне газету. Но я поклялся, что буду брать из внешнего мира только то, что можно увидеть от входа на Пер-Лашез. Ни один соблазн не отвлечет меня от работы. Мой краткий репортаж будет правдивым. Я жестами дал ему понять, что должен вести себя тихо и оставаться здесь, внутри, за дверью и щелью в мраморной стене.

Еще один визитер произвел на меня значительное впечатление. Пришла Маргарет, но не осмелилась подойти сама. Я-то заметил ее черную шляпку с желтыми чайными розами вдалеке между могильными холмами. Когда начался дождь, группа людей как раз возвращалась с похорон и проходила мимо моего жилища. Они встали, прижавшись друг к другу, и бесстыдно уставились на меня. Черноволосый парень с блестящим мокрым зонтом отпустил в мой адрес каламбур; какая-то девица состроила мне рожу. И вдруг я увидел, всего лишь на мгновение, меж двух намокших зонтиков, за тонкой пеленой дождя, широкополую шляпу Маргарет – и ее печальное бледное лицо под ней.

«Ты самая лучшая! – хотелось мне крикнуть ей. – И это все ради тебя, Маргарет! Я сижу здесь, внутри, ради тебя!..»

* * *

Я больше не сомневаюсь, что в мраморе этой гробницы действуют межмолекулярные силы, противоречащие известным наукам. Я записал свои ночные наблюдения. Как только наступает полная темнота, где-то ближе к середине ночи, камень начинает излучать мягкий свет зеленоватого оттенка. Склонен думать, что в этом повинен особый вид мрамора – он поглощает свет в течение дня и «отдает» его в виде фосфоресценции ночью.

С другой стороны, структура самого мрамора, по-видимому, меняется под действием этого излучения. Такое впечатление у меня сложилось при двукратном наблюдении. Судя по всему, внешний слой мрамора становится мягким, превращается в вязкую желеобразную субстанцию. При этом явно проступают «жилы» камня. Мхи, папоротники и коралловые включения, вплоть до окаменелостей морских звезд, будто плавают в жидкости и подходят ближе к поверхности. Когда я иду по мраморным плитам пола, мне кажется, что я ступаю по мягкому ковру; прикасаюсь к стенам – и на них остаются отпечатки моих пальцев.

Какое странное и счастливое совпадение, что я начинаю фундаментальную работу о распаде материи и энтропии именно здесь! Наблюдаемое явление тесно связано с