Пастыри ночи - Жоржи Амаду

Массу только что вернулся, выслушав обескураживающее заявление Дониньи: нечего больше пытаться, все равно Огун явится только на крещение. И тогда негр решил отложить его и все же ждать указаний Огуна. Эта отсрочка, конечно, огорчит старую Вевеву, столь озабоченную крещением внука, однако Массу не видел иного выхода. Так он и объявил друзьям в кабачке Алонсо.

— По-моему, я кое-что придумал… — сказал вдруг Жезуино.

Однако он захотел говорить только в присутствии Дониньи, ибо от ее согласия зависело успешное выполнение плана. Взволнованные друзья тут же поторопились отправиться к ней.

Жезуино сначала спросил: не показалось ли им странным поведение Огуна, когда к нему обратились за советом? Сперва он отвечал заочна, а затем явился, воплотившись в одну из своих дочерей, правильно? Устами этой женщины он заявил, что берет на себя обязанности крестного и вернется только в день крещения. И разве не были все удивлены тем, что он исчез, оставив их мучиться над вопросом, который все считали неразрешимым. А между тем Огун указал, как они должны поступить.

Все недоуменно переглянулись, и Ветрогон сказал, выразив общее мнение:

— Я ничего не понял, как если бы ты говорил по-немецки.

Жезуино сделал жест, означавший, что надо быть умнее. И все же никто не мог сообразить, только мать Донинья, немного посидев с закрытыми глазами, догадалась, что имел в виду Жезуино. Устроив поудобнее свое толстое тело в кресле, она открыла глаза и улыбнулась Бешеному Петуху.

— Ты хочешь сказать…

— Ну…

— …что Огун в день крещения воплотится в одну из своих дочерей и она исполнит роль крестного, но на самом деле это будет он…

— Разумеется! Чего уж проще, правда?

Это было слишком просто, поэтому никто не понял, и Жезуино пришлось объяснять: в церковь отправится одна из дочерей Огуна, проводница его воли.

Лица осветились довольными улыбками. Да, хитер этот Жезуино, нашел-таки выход. Женщина придет в церковь и будет крестным…

— Но как женщина станет крестным отцом?.. — удивился Курио.

— Отцом она не может быть… Она будет крестной матерью…

— Крестная уже есть — Тиберия, — напомнил Массу.

— Да и Огун не согласится стать крестной, — запротестовала Донинья. — Он бог и не захочет воплощаться в женщину. Нет, крестной он не может быть…

Снова они оказались все в том же тупике. Но Жезуияо не сдавался.

— Значит, поручим это одному из сыновей Огуна.

Вот ведь как все оказалось просто, а они-то растерялись, считая положение безвыходным. Но теперь, без сомнения, проблема решена.

Только в данный момент не было под рукой ни одного из сыновей Огуна. Были те, кто ему поклонялся, вроде Массу, но они не годились, ибо не общались с ним непосредственно. А два полноправных помощника Дониньи уехали из Баии, один в Ильеус, другой в Масейо.

— Надо поискать на других площадках для кандомблэ… — предложил Курио.

Предложение всем показалось разумным, но Донинья не согласилась с ним. Огун, наверно, будет против того, чтобы они обращались на другие площадки. Ведь Массу принимал участие в кандомблэ, здесь, в Мейя-Порта, а не где-нибудь еще. И Огун объявил свою волю сначала устами Дониньи, а затем одной из своих дочерей, которые тоже здесь участвуют в кандомблэ.

Они снова задумались, когда у дома, где они беседовали, кто-то хлопнул в ладоши и спросил мать Донинью.

— Мне знаком этот голос, — сказала жрица. — Кто там?

— Мир вам, мать моя…

В дверях появился старый Артур да Гима, ремесленник, живущий в Ладейра-до-Табуан, их общий друг. Все очень обрадовались, увидев его, и если бы друзья не были так расстроены, то обязательно горячо обняли бы Артура и похлопали его по спине.

— Нет, вы только подумайте! — сказал он. — Я взбираюсь по этим горам, чтобы поцеловать руку матушки Дониньи и узнать у нее, правду ли говорят, будто Огун будет крестным отцом, а застаю здесь всю компанию Привет тебе, мать моя, привет вам, братья!

Он поцеловал Донинье руку, та взглянула на Жезуино, Мартин улыбнулся. Капрал был близким другом Артура и его партнером по игре в кости, которой Аргур отдавался безраздельно. Приход друга показался Мартину знамением, и он взволнованно сказал:

— А ведь Артур — сын Огуна и свой человек…

Сначала все застыли пораженные, а затем начались объятия, рукопожатия, радостные возгласы.

Ибо Артур да Гима был не только сыном Огуна, но уже более сорока лет одним из вожаков секты, и рукоположила его не Донинья, а покойный Додо. Вот почему, перебирая в уме сыновей Огуна, Донинья забыла об Артуре, которого сейчас привел сюда сам Огун — в этом не могло быть сомнений. Их не оказалось и у самого Артура, когда Жезуино все ему подробно объяснил.

Как старейший и наиболее почитаемый член секты, Артур появлялся тут только в исключительных случаях. Приходя, он обычно садился в кресло позади матери Дониньи, и она просила его спеть две-три кантиги. Артур скромно соглашался, он не любил выставлять себя напоказ, подчеркивая свое положение и возраст. Иногда Аргур танцевал в хороводе. Но это происходило очень редко, он был тяжел на подъем.

Донинья и Жезуино переглянулись, мать святого была в восхищении, хотя повидала в своей жизни чудеса. Значит, Жезуино в некотором смысле был сообщником Огуна, был посвящен в его планы и содействовал их осуществлению, немного гордясь этим.

— Сын Огуна и старейший участник кандомблэ… — повторила Донинья.

— Уже более сорока лет… — подтвердил Артур да Гима. — Скоро сорок один будет… Мало осталось моих ровесников…

— Мне тогда было всего тринадцать… — вспомнила Донинья. — А через два года я приняла посвящение.

— Почитатели Огуна живут дольше других людей… — заметил негр Массу.

Артур да Гима согласился с ним, однако нехотя, ибо, как уже говорилось, был человеком скромным и стеснительным, тихо жил в своем домишке, откуда выходил только поиграть в кости, причем почти всегда проигрывал, но отказаться от этого удовольствия не мог. Ему Огун являлся редко, месяцами не показывался и только время от времени требовал для себя пищи. И тогда Артур, веселый, общительный и дружелюбный, приходил на площадку для кандомблэ, приветствуя и обнимая знакомых, своих помощников и вожаков секты. Он широко улыбался и танцевал до упаду — Огун был замечательный святой, а не какой-нибудь завалящий божок, и, когда он появлялся, вся секта приветствовала его с воодушевлением. Однако Артур да Гима потребовал присутствия Дониньи на церемонии в церкви: только она была способна влиять на Огуна, когда он начинал скандалить и шуметь, Артур же не брал на себя такой ответственности. Достаточно вспомнить, что с ним случилось несколько лет назад. В воскресенье, во второй половине дня, он ожидал автобуса на остановке, чтобы ехать в Фейра-де-Сант-Ану, куда его призывало важное дело. Ради этого дня он не пошел на праздник Огуна. Но Огун явился на остановку, схватил Артура, и когда тот очнулся, то был уже на площадке для кандомблэ — он пересек весь город со святым на закорках. Для начала Огун отколотил его, чтобы Артур научился уважать его праздники, швырнул его наземь и бил головой о брусчатку. А потом с криками и смехом отправился на спине Артура на кандомблэ. Артуру потом рассказали обо всем этом, сам он ничего не помнил.