Сильна как смерть - Ги де Мопассан

— Мы едем на открытие парламентской сессии. Только жена остается дома. Не хотите ли сопровождать нас? Вы мне доставите большое удовольствие.

Оливье сухо ответил:

— Нет, благодарю. Ваша палата меня не соблазняет.

Тогда Аннета подошла к нему и с игривым видом сказала:

— О, едемте, дорогой мэтр! Я уверена, что с вами нам будет гораздо веселее, чем с депутатами.

— Нет. Вам и без меня будет весело.

Догадываясь, что он недоволен и огорчен, она настаивала, желая выразить ему свою симпатию:

— Едемте, господин художник! Право, я не могу обойтись без вас.

У него вырвалось несколько слов, и так внезапно, что он не успел ни удержать их, ни смягчить их резкость:

— Ну! Вы обойдетесь без меня так же, как и все другие.

Немного удивленная его тоном, она воскликнула:

— Ну вот! Он опять перестал говорить мне «ты».

На губах его мелькнула та кривая улыбка, которая выдает всю душевную муку, и он сказал, слегка поклонившись:

— Ведь рано или поздно придется мне приучиться к этому.

— Почему же?

— Потому что вы выйдете замуж, и ваш супруг, кто бы он ни был, будет вправе признать такое обращение на «ты» с моей стороны неуместным.

Графиня поспешила сказать:

— Пока не будем об этом говорить! Но я надеюсь, что Аннета не выйдет за человека настолько мелочного, чтобы он стал обижаться на такую фамильярность старого друга.

Граф звал:

— Едем, едем, собирайтесь! Иначе опоздаем!

Те, кто должен был ехать с ним, встали и вышли после обычных рукопожатий и поцелуев, которыми герцогиня, графиня и Аннета обменивались при каждой встрече и каждом расставании.

Дверь затворилась, графиня и художник остались одни.

— Сядьте, друг мой, — сказала она ласково.

Но он ответил почти грубо:

— Нет, благодарю, я тоже ухожу.

Она прошептала с мольбой:

— О, почему?

— Потому что теперь, кажется, не мое время. Прошу извинить, что я пришел без предупреждения

— Что с вами, Оливье?

— Ничего. Я только жалею, что расстроил затеянную увеселительную прогулку.

Она схватила его за руку.

— Что вы хотите сказать? Им пора было ехать, они отправились на открытие парламента. А я остаюсь дома. Напротив, вам что-то как нельзя лучше подсказало прийти сегодня, когда я одна.

Он усмехнулся.

— Подсказало! Да, именно что-то подсказало!

Она взяла его за руки и, глядя ему прямо в глаза, тихонько шепнула:

— Признайтесь, что вы ее любите!

Не в силах больше сдерживать своего раздражения, он вырвал руки.

— Да вы помешались на этой мысли!

Она опять схватила его за руки и, вцепившись пальцами в рукава, стала молить его:

— Оливье! Признайтесь! Признайтесь! Я хочу знать наверняка, я уверена в этом, но я хочу знать! Я предпочитаю знать! О, вы не понимаете, чем стала моя жизнь!

Он пожал плечами.

— Что же, по-вашему, мне делать? Чем я виноват, что вы теряете голову?

Она не выпускала его и тащила в другую гостиную, подальше, где их не могли услышать. Вцепившись в полы его пиджака, она тянула его изо всех сил, тяжело дыша. Доведя его до круглого диванчика, она заставила его сесть и села рядом с ним.

— Оливье, друг мой, единственный друг мой, прошу вас, скажите мне, что вы ее любите! Я это знаю, чувствую в каждом вашем поступке, не могу в этом сомневаться, умираю от этого, но хочу узнать это из ваших уст!

Он не поддавался, и она упала на колени перед ним. Голос ее стал хриплым.

— О, друг мой, друг мой, единственный друг, правда ли, что вы ее любите?

Он закричал, пытаясь поднять ее:

— Да нет же, нет! Клянусь вам, что нет!

Она рукой зажала ему рот и пролепетала:

— О, не лгите! Я слишком тяжко страдаю.

И, уронив голову ему на колени, разрыдалась.

Теперь он видел только ее затылок, густую массу светлых волос, среди которых мелькало много седых, и безмерная жалость, безмерная скорбь вошла в его душу.

Захватив рукой эти тяжелые волосы, он с силой приподнял, притянул к себе ее лицо с обезумевшими глазами, из которых ручьем текли слезы. И стал осыпать поцелуями ее залитые слезами глаза, повторяя:

— Ани! Ани! Моя дорогая, моя дорогая Ани!

Пытаясь улыбнуться, она заговорила всхлипывающим голосом ребенка, который задыхается от горя:

— О, друг мой, скажите мне только, что вы еще немного любите меня!

Он снова принялся целовать ее.

— Да, я люблю вас, моя дорогая Ани!

Она встала, села рядом с ним, взяла его руки в свои, посмотрела на него и нежно сказала:

— Ведь уже так давно мы любим друг друга. Разве может быть такой конец?

Прижимая ее к себе, он спросил:

— А почему должен быть конец?

— Потому, что я стара, и потому, что Аннета слишком похожа на ту, какою я была, когда вы со мною познакомились!

Теперь уже он зажал рукою эти скорбные уста.

— Опять! Пожалуйста, не говорите больше об этом! Клянусь вам, вы ошибаетесь!

Она повторила:

— Только бы вы любили меня хоть немного!

Он снова сказал:

— Да, я люблю вас!

И они долго сидели в молчании, держа друг друга за руки, глубоко взволнованные и глубоко опечаленные.

Наконец она нарушила молчание, прошептав:

— О, невеселы будут дни, которые мне еще остается прожить!

— Я постараюсь скрасить их.

В гостиной сгущалась сумеречная тень, и серая дымка осеннего вечера постепенно окутывала их.

Пробили часы.

— Мы уже давно сидим здесь, — сказала она. — Вам пора уходить: что, если придет кто-нибудь, а у нас с вами расстроенный вид!

Он встал, обнял ее, поцеловал, как бывало, в полураскрытые губы, и они прошли по обеим гостиным под. руку, как муж и жена.

— Прощайте, дорогой мой.

— Прощайте, дорогая.

И портьера опустилась за ним.

Он сошел с лестницы, повернул к церкви Мадлены и зашагал, не сознавая, что делает, точно оглушенный ударом, чувствуя, что ноги у него подкашиваются, а сердце пылает и трепещет, словно в груди у него развевается горящий лоскут. В течение двух часов или трех, а может быть, и четырех, он шел куда глаза глядят, в такой душевной подавленности и физическом изнеможении, что сил у него хватало только на то, чтобы переставлять ноги. Затем он вернулся домой и погрузился в раздумье.