Остров кукол - Джереми Бейтс

О том, что со мною произошло, я упомянул оперировавшему меня хирургу, — просто к слову пришлось, без всякой задней мысли. Он начисто отверг мою теорию гаснущих нейронов, поскольку все полеты над телом проходили под писк ровной линии ЭЭГ, и предложил помощь специалиста. Я отказался. Не хотелось прославиться как «гонщик, видевший свет в тоннеле» или «тот чокнутый с внетелесным опытом».

Вместо этого я всю энергию употребил на восстановительную физиотерапию, надеясь уже в марте вскочить в старое седло — как раз ко времени очередных заездов кубка Уинстона… И в ту пору даже не догадывался, что расстался с гонками навсегда.

2

— О чем думаешь? — поинтересовалась Пита. Запрокинув лицо, она вглядывалась в бушующую над нами грозу.

Я заморгал, оказавшись выдернутым в день сегодняшний, в холод, дождь и ветер. Собрался было что-нибудь сочинить, наврать с три короба, потому что всякий раз, когда речь заходила об аварии, мы с Питой устраивали ссоры — но посчитал, что обман требует слишком много усилий, и дал простой ответ:

— О Флориде.

Она долго молчала, и я уже решил, что разговор завершен, когда она запоздало произнесла:

— Это уже случилось, Зед. Ничего нельзя изменить. Смирись.

Смириться?

Громыхнуло. Сперва где-то вдали — так что показалось, будто буря уходит. Но секунду спустя иллюзию разрушил новый раскат, прямо над нами.

Едва-едва. И тем не менее я услышал его.

Смирись.

— Прости, — тихо попросила Пита, зная, что задела любимую мозоль. Я не имела в виду, что… Я… Просто мне страшно…

Дух сопротивления, крепнущий во мне, мигом сошел на нет. Я протянул руку, сжал ей колено и сказал:

— Мне тоже.

Она заглянула в мое лицо.

— Я не думала, что ты можешь чего-то бояться.

Фыркнув, я выпустил ее колено.

— Почему же не думала?

— Потому что никогда прежде не видела тебя напуганным.

— Да у меня перед каждым стартом ноги подкашивались.

— Я не в этом смысле. То есть… Даже не знаю… — Кажется, Питой тоже завладели воспоминания. — Веселое было времечко.

— Гонки?

Она кивнула, тихо рассмеялась.

— Что? — спросил я.

— Помнишь, как мы остались без ключа в Канзас-Сити?

Я кивнул. В Канзасе я пришел к финишу первым, и мы всю ночь напролет отмечали победу Пита тем временем продолжала:

— Мы остановились в старом отеле без круглосуточной регистрации. И в итоге забрели в прачечную…

Я тоже заулыбался. Во время наших похождений я потерял карточку-ключ. Мы обошли весь отель в поисках игровой комнаты, библиотеки или хотя бы чулана, где можно было бы поспать до утра. Единственным местом, где мы все-таки смогли уединиться, оказалась прачечная со стиральными автоматами и сушилкой. Но вместо того, чтобы уснуть, мы продолжали веселиться — а только этим мы и занимались в те дни, — а когда оба разогрелись, Пита заявила, что хочет устроить секс на стиральной машине. И даже заставила меня накормить ту монетками, ради вибрации.

— Какая идиотка устраивает постирушку в час ночи? — вздохнула Пита. В виду имелась женщина, вошедшая в прачечную с корзиной белья как раз в тот момент, когда Пита прикусила мне шею, сдерживая сладостные стоны.

— Она еще долго пялилась на мой голый зад, — усмехнулся я.

— Наверное, он ее покорил.

— Или на всю жизнь оставил ей психологическую травму.

— Было весело… — со здоровой ностальгией в голосе повторила Пита, и едва ли намеренно тон ее выдал больше, чем сами слова: веселье закончилось.

— Извини, — сказал я так тихо, что сам не был уверен, что Пита сумеет расслышать меня за шумом ветра.

Явно, что расслышала — потому что сразу переспросила:

— За что?

— Я изменился…

— Мы оба изменились, Зед. Все меняются.

— Я уже не тот человек, каким был прежде.

— Потому что не участвуешь в гонках.

Это прозвучало не простым утверждением; судья вынес вердикт.

Я не ответил.

— Проклятье, — сказала она. — Я знаю, Зед. Ясно? Я поняла. Гонки были большой частью твоей жизни. Ты оказался от нее отрезан. Ясно. Но… прекрати же ты оглядываться назад. У тебя была удачная карьера…

— Целых четыре года.

— И за это время ты достиг большего, чем большинство других гонщиков — за десяток лет.

— Я мог бы стать великим.

— Ты и был велик!

— По-твоему, рекорды…

— В жопу твои рекорды, Зед! Повезло еще, что насмерть не разбился.

— Вообще-то, именно насмерть…

— Ну ты же не остался мертвым. Что само по себе внушительное достижение. Надо быть благодарным за это, за возможность жить. Почему нельзя просто принять то, что случилось, и двигаться дальше?

— Ты не понимаешь…

— Ну конечно! Куда мне!

— Ты что, не слушала, Пита? Я больше не тот, кем был прежде. Если я теперь никакой не гонщик, тогда кто же я, на хрен, такой? Чем посове гуешь заниматься всю оставшуюся жизнь?

— Оставшуюся? Ха! Тебе в лучшем случае светило еще лет пять карьеры, не больше!

— Десять по меньшей мере. Или, скорее, пятнадцать. Даже двадцать.

— Может, хотя бы подумаешь стать комментатором? Твой агент…

— Я не намерен сидеть в тесной будке, наблюдая, как другие носятся по трассе.

— Это лучше, чем ничего, Зед. А именно этим ты и занят. Ничем. Ты жалок, а это делает жалкой и меня заодно. Неужели это не ясно?

— Еще как ясно.

— Так сделай с этим что-нибудь! Вместо того, чтобы каждый вечер напиваться до потери пульса.

— Пошла ты знаешь куда…

— Ты не видишь в этом никакой проблемы?

— Этого я не говорил.

— Ты типичный алкаш, Зед.

Я напрягся. Это слово мне не понравилось. Оно вызывало в памяти образы бродяг, сидящих на обочине и выклянчивающих мелочь. Но тем не менее именно алкоголиком я и был — просто деньги еще не перевелись.

— И что теперь? — требовательно вопросила Пита, когда я не ответил. — Решил меня игнорировать? А ты замечал, что в последнее время мы вообще не общаемся, если я специально не завожу разговор?

— Хочешь обсудить, почему я пью? — вспылил я.

— Да знаю я, почему ты пьешь… — сказала Пита.

Я покачал головой.

— Дело не только в том, что я больше не могу участвовать в гонках… — Я замялся, усомнившись в необходимости произносить вслух то, что вертелось на кончике языка. Хотя какого черта? — Это… что мы здесь.

Пита нахмурилась, не поняв.

— Здесь? На этом острове? Да мы только сегодня приплыли…

—В Мексике, —