Мой телефон 03 - Мария Ким

Оно растает под дождем.»

* * *

Дождливый день за окном усиленно старался быть неприветливым, но от этого становился только уютнее. Я заехала в дежурную неврологию по работе, отправила пациента на томографию и в коридоре увидела Павла Андреевича. Белоусов, уже сдав смену, не торопился снимать халат. Застыв посреди коридора, в инстинктивно огибающем его людском потоке, он внимательно разглядывал сканограмму головного мозга.

– Зона атрофии гиппокампа значительно уменьшилась по сравнению с предыдущими снимками… – бормотал он, уйдя в себя. Меня он даже не заметил. – Если не обращать внимания на.

Он начал движение в сторону выхода, я пошла за ним. Возле дверей его поймала санитарка, кажется, уже привычно сняла с него халат и накинула на плечи пальто. Ни на кого не обращая внимания, он продолжил движение.

Я выглянула в окно. Он шел, бороздя глубокие лужи, как океанский лайнер, забыв прикрыться зонтом от всепроникающего дождя, шел, пряча под пальто свой драгоценный снимок. Наверное, будет изучать его снова и снова лупой и специальной лампой, не понимая, что надеется там найти.

Когда я приходила в последний раз, время в квартире как будто остановилось. Домашний беспорядок человеческого присутствия стал нежилым и пугающим. Запомнилась оставленная на столе салфетка со следами крови от внутривенной инъекции. Разноцветные упаковки таблеток на полке с лекарствами, открытая пачка глицина, почти пустая. Она продолжала принимать пустышку.

* * *

Расписанная красными крестами «газель», сверкая проблесковым маячком, остановилась у подъезда. Выпрыгнувший из машины фельдшер фигурой и походкой больше напоминал уголовника, несмотря на форменную куртку скорой помощи.

– Але, бабуля! Вы где?

– Опять нет тела? – сонно поинтересовалась я, наполовину высунувшись из машины.

– Тела нет, – развел руками фельдшер.

– Нет тела, нет дела. – Я решительно захлопнула дверцу, оставив открытым окно.

– Не, подожди, – Костик побрел к детской площадке, спотыкаясь о скамейки и собирая боками грязь с припаркованных где попало машин, – тоже мне добропорядочные граждане, вызвали и свалили, делать нам больше нечего, «потеряшек» подбирать, для этого волонтеры существуют или на крайняк милиция… Опа, вот мы где!

Старушка сидела на качелях, завернувшись в клетчатый плед, и постепенно замерзала. Ей не было страшно или холодно, в глазах теплилось какое-то внесознательное спокойствие и всезнание. Она вяло и невпопад отвечала на наши вопросы, пока Костик ее будил, потряхивая за плечо и растирая обмерзшие пальцы. Она явно не понимала, какое всем до нее дело, и, стоило нам отвлечься на документацию, тут же забыла о нас. Внезапно что-то большое и громкое навалилось на нее, загородив слабое свечение фонаря. Это Костик, отчаявшись выяснить у старушки домашний адрес и контакты родственников, решил отвести невесомую бабулю в машину, чтобы там в тепле и при свете разобраться, что к чему. Но едва он оторвал старушку от качелей, она пронзительно закричала и в каком-то первобытном ужасе вцепилась зубами в волосатую лапищу фельдшера. Посветив фонарем ей в лицо, я увидела, как страх заполнил весь объем, что любезно освободила память, оставив небольшой наблюдательный пузырь сияющего безразличия.

– Так, допустим, сегодня было всякое, – вставляя мат через слово, фельдшер обрабатывал укус спиртовой салфеткой, – но вот бешеные старушки на меня еще не нападали.

– Может, она не бешеная. – Я, даже не пытаясь открыть глаза и перестать спать на ходу, снимала кардиограмму с «потеряшки». – Может, она вампир. Сейчас выйдет луна из-за туч, и начнется трансформация… – Я швырнула в напарника кардиограмму и принялась убирать провода. – Может, реланиум уколоть, а? А то мне с ней еще в салоне ехать, вдруг она и меня укусит, и будем вдвоем выть на луну.

– Ага, счас! Да нас вся подстанция засмеет: старушку победить не смогли! Поехали, что ли, в дежурную неврологию.

– Погоди. Давай еще одежду посмотрим, может, родственники куда записку спрятали. – Я принялась выворачивать карманы и расстегивать пуговицы, заглянула за воротник в поисках цепочки с кулоном, мельком взглянула на лицо и вспомнила.

Она постарела лет на тридцать. За два месяца. Всю волю, жизнелюбие высосало вместе с памятью. Ее согнуло и сморщило так, что я не узнала ее ни с первого, ни со второго взгляда.

Мы помчались на КТ исключать инсульт, потом – в дежурную терапию, где агрессивная медсестра, видимо, жертва энерговампиров-сердечников, решительно захлопнула дверь к терапевту, посоветовав бригаде доехать до психбольницы и пристроить бабулю с диагнозом «прогрессирующая деменция». Там Ольгу Аркадьевну и перехватил Белоусов, которому я дозвонилась по дороге. Он взял трубку сразу, как будто ждал моего звонка среди ночи.

Ольга сидела на скамейке в приемном покое, держа Белоусова за руку, и постепенно оживала. Когда ее лицо окончательно приобрело осмысленное выражение, Пашка решился задать вопрос.

– Ты как?

– Я помню, – тихо сказала Ольга. Похоже, она, как ни странно, помнила в подробностях тот промежуток времени, когда потеряла память, помнила ощущение теплой первозданной неопределенности и тосковала по нему. Прошлое лежало в одной плоскости с настоящим, и лишь будущее оставалось сокрытым, не представляя собой при этом никакой загадки. Она впечаталась лицом в устало обвисший пиджак Пашки и беззвучно заплакала. Стараясь не двигать корпусом, Пашка обнял ее свободной рукой. Я чувствовала, что это не слезы страха или беспомощности. Так плачут те, кто в попытках не потерять надежду безнадежно потеряли себя.

Они сидели на больничной скамье в приемном покое, маленькие, не вызывавшие к себе никаких чувств, кроме жалости. Они раз за разом сталкивались друг с другом и проходили мимо, пока вдруг не заметили, насколько они одинаково сломаны. Я их больше не увижу, вдруг поняла я, чем бы там все ни закончилось, не узнаю об этом. Только запомню двоих, постаревших невовремя и безвозвратно, обнявшихся в неровном свете больничной лампы. И все.

Больная совесть

А если это так, то что есть красота

И почему ее обожествляют люди?

Николай Заболоцкий

Ренат опоздал на два с половиной часа. Краснолицый, он ввалился на станцию, невразумительно оправдываясь сантехником и прорванными трубами. Диспетчер Сима невозмутимо обшивала свою маску дождиком.

– Так и скажи, что бухал, – бросила она, по привычке включив селектор.

Так о похмелье Рената узнала вся станция, благо начальства на ней уже не было.

С утра все кто мог отправились готовить новогоднее застолье. Заведующий, правда, успел еще пригласить к себе Наташку и поругать за плохую статистику. Наташка работать не любила хронически и всех больных по поводу и без повода возила в больничку, руководствуясь принципом «бригада едет – смена идет». «Вчера у тебя было девять пациентов, – заведующий