День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

его ног. По подземному переходу они вышли на тихий уютный сквер. И здесь хозяин по обыкновению присел на лавочку и стал унылым голосом рассказывать Санчо, прилегшему у него на коленях, про свою жизнь, про то, как проводит день без него, и про свою жену, которая не хочет детей, и даже не хочет его, Санчо, а он больше так жить не может, и иначе не может, уже не в силах ничего изменить, поправить или начать заново, и понимает, что человек он слабый, потерявшийся, и как хорошо, что у него есть друг. Санчо, главная его радость, и смысл, и оправдание жизни… Между тем стемнело, зажглись фонарики, сквер заполнился парочками, они встали и пошли к улице Балчуг. Вышли на привокзальную площадь, пересекли ее, и он взял у знакомого кладовщика конуру, и попрощался с Санчо.

В метро он проехал два лишних круга по кольцевой линии, перебирая в памяти сегодняшнюю прогулку.

О недавних гостях в квартире напоминал неприятный запах табачного дыма, гора грязной посуды на кухне, расставленная в беспорядке мебель в комнате жены. Он тихо вошел. Она сидела перед трюмо, спиной к нему, и готовила себя ко сну, расчесывая густые волосы. Движения ее были замедленны, плавны, как всегда, когда она о чем-нибудь глубоко задумается, и он не стал ее отвлекать. Прошел на цыпочках в свою комнату, завел будильник на семь утра, разделся и лег, подумал было сначала что-нибудь почитать перед сном, но потом раздумал и погасил бра…

Уже засыпая, он почувствовал, что она села в изножье его постели. Он включил свет. Она сидела, и странно спокойно, не мигая, смотрела в стену поверх его головы. Лицо ее было печально и бледно. Последнее время он не раз наблюдал ее в таком состоянии, но не знал, что с ней, и никогда не спрашивал. Сейчас в нем шевельнулась жалость к ней. Он подумал, что она, несмотря на то, что у нее были гости, наверное, устала, хочет, близости, и он потянулся, мягко взял ее за руку. Она вздрогнула, очнулась. Непонимающе посмотрела на него, высвободила руку, устало поднялась и ушла к себе.

Утром он встал, умылся и выпил кофе с булочкой. Потом обнял жену, дремавшую в своей постели, захватил приготовленный для него с вечера сверток и вышел. В метро он читал вчерашние газеты…

ЧЕРСТВЫЙ МУЖИК

На смену морозно-туманному мартовскому утру неожиданно выкатился к полудню сочный весенний день. Бугры ноздреватого старого снега отекли и почернели под разгулявшимся солнцем.

На пустыре, обставленном новыми жилыми башнями, экскаваторщик Ердяков зарывал служебку. Сперва долбил ледяную корку, взрыхлял, мерзлую, окаменевшую, перемешанную с грязным осевшим снегом землю, делал глубокую просторную яму. Приготовив ее, лупил ковшом сверху, сбоку, поддевал им огромный кусок дома, обломки же подгребал и сваливал в вырытую яму, ковшом и приминал. Затем засыпал загодя вынутой землей, и трамбовал, наезжая, вновь долбил, выкапывал новую яму.

— А зачем он ломает, деда?

— Наверное, строители уезжают. Построили дома, и вот уезжают. А это подсобное здание уже отслужило свое.

— Пусть бы так осталось.

— Нельзя, — сказал старик. Они стояли с внуком, мальчиком лет восьми, который возвращался из школы, и смотрели, как исчезает дом. — Экскаваторщик все расчистит, и здесь посадят деревья, проведут дороги.

— А зачем?

— Чтобы нам с тобой и всем, кто сюда приедет, нравилось жить.

— Мне и так нравится.

— Потом понравится больше.

Заполнив очередную яму, Ердяков приминал торчащие обломки, засыпал, ровнял.

— Смотри, деда. А там кто-то шевелится.

— Где?

— Внизу, ты нагнись. Под домом.

— Тебе показалось. Там не может никого быть.

— Шевелится, деда. Вон.

— Может, домой пойдем? Тебе пора обедать, делать уроки.

— Не, деда, я не хочу. Пойдем лучше посмотрим, кто там шевелится.

— Ну, что с тобой делать, — улыбнулся старик. — Веди.

Держась поодаль от работавшего экскаватора, они подошли к служебке с той стороны, которая была еще не тронутой, целой. Заглянули.

— Вот, — сказал мальчик. — А ты, деда, не верил.

Пол служебки был настелен на закопанных в мерзлый грунт чурбаках, в менее чем полуметре от земли, и там, под продавленным настилом, среди тряпок, камней, палок, разбитых бутылок, сопревших молочных, пакетов лежала в окружении щенят крупная облезлая дворняжка.

— А ты, деда, не верил.

— Ну-ка, внучек, постучи. Или кинь в нее чем-нибудь.

— Ага.

Мальчик отколупнул носком ботинка мерзлый ком и, неловко нагнувшись, бросил. Не попал. Побежал искать, чем бы еще бросить.

— Стой, — сказал старик. — Так мы деток у нее побьем. Щенят. Не надо, внучек.

— А как же?

— Давай дядю экскаваторщика попросим.

— Давай, деда, давай.

— Ты отойди, в сторонке постой, ладно?.. Что ж ты портфель-то бросил? Подними и стой там. А я схожу.

— Пусть он ее прогонит, деда. Пусть он ее прогонит.

— Не волнуйся, все будет в порядке.

Опираясь о палку, старик, обойдя горку вынутой земли, приблизился к экскаватору и стал показывать жестами, что хочет что-то сказать.

Ердяков, заглушив двигатель, отпахнул дверцу кабины.

— Ну? Чего вам?

— Здравствуйте, — сказал старик, приподняв шляпу. — Меня зовут Степан Гаврилович. Фамилия моя Пшенов.

— Начальник жэка, что ли?

— Нет. Я уже на пенсии.

— Фу ты… а я думал начальство, так прешь. Чего тебе?

— Там, знаете… собака.

— Чего?

— Ну, сука. Там, под полом. Ощенилась.

— И чего?

— Убьете, задавите.

— Дуська, что ли?

— Не знаю.

— Чумазая, да? С пятном на спине?

— Кажется… Я плохо вижу, не рассмотрел. И как она здесь очутилась, представить не могу.

— Местная она, если Дуська.

— Как это — местная?

— Тут же деревня стояла. Выхино. Хозяева съехали, когда деревню снесли, а в новой фатере Дуська им негожа. Ну и бросили.

— Негодяи. Наказывать таких надо.

— Ее здесь мужики, строители, подкармливали. С ними и жила. Дуськой прозвали. Откликалась.

— Будьте добры, прогоните ее, пожалуйста. Жалко, если погибнет. И внук у меня переживает.

— Вообще-то… некогда мне.

— Пожалуйста. Очень вас прошу.

— Ладно, «пожалуйста». Вежливый больно. Айда поглядим.

Ердяков спрыгнул на землю. Пошли смотреть. Старик Пшенов поднял палку, показал внуку, чтобы там стоял, поодаль, и не подходил.

— Точно, — сказал Ердяков, заглянув под пол, — Дуська… А ну, пошла! Проваливай, говорю, слышь!

— Ну как? Уходит?

Не ответив, Ердяков пошел пугнуть с другой стороны. Кричал, ругался, стучал палкой. Дуська настороженно следила за ним, но не двигалась.

— Вот зараза, — вернувшись, сказал Ердяков. — Может, камнем шугануть?

— Не стоит. Мы с внуком думали об этом. Щенят можно убить.

— Да и шут с ними. Кому они нужны? Вшей плодить.

— Не надо камнем. Пожалуйста, не надо.

— Чего ты заладил — «пожалуйста, пожалуйста». Я рядом