Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Уполномоченный опешил. Он слушал и не понимал, что делать. Ему было приказано во что бы то ни стало выжать золото, но при этом не давать волю рукам. А как? Как заставить его отдать припрятанные от народа ценности? Как же выдавить из него это золото?

— Ладно, — сказал уполномоченный, — последний раз с вами по-хорошему…

И — кликнул конвоира.

Павел Кордин не знал, что уполномоченный подражает своему начальнику, который пустил словечко «рыжикодержатели» и вытрясал из этих рыжикодержателей золото и камушки. Рыжикодержатели бывали разные. И обращались с ними по-разному. Нэпманов набивали как сельдей в бочку, кормили селедкой и не давали пить. Священнослужителей содержали с уголовниками последней пробы. Дантистов, венерологов вообще забывали кормить. Со старыми инженерами возились: их знания нужны были государству трудящихся в период индустриализации.

Павел Кордин вернулся с допроса и лег на свою койку, пытаясь остыть. Ивановский повернул к нему благообразное холеное лицо, на котором странно топорщилась щетина. Она была лишней, как наклеенная. Остальные постояльцы тоже смотрели на Павла Кордина, не решаясь произнести призывное: «Ну что?»

Лицо Павла Кордина стыло гневом. Он покосился на соседей и вдруг увидел в дальнем углу, на свободной доселе койке, нового арестанта. Это был заросший до глаз мужичонка в стоптанных сапогах, рыжих от сухой нечищенности, в заводском ватничке, под которым виднелась выцветшая сатиновая косоворотка. Кордин приподнялся на локте, улыбнулся, отходя:

— Вы сюда как попали?

Мужичонка встал, расправил ремешок под ватником, кашлянул и сказал сипловато:

— Я, барин, трактист… Однако на тракторе не умею… За что взяли?

Павел Кордин сел, рассмеялся:

— Вы, братец, не трактист, а троцкист… А это теперь все умеют!..

Сладколицый Ивановский говорил так, будто не обращался к Павлу Кордину, но Павел Кордин понимал, что говорит он для него:

— Стране нужна валюта, господа… Разумеется, способ ее добывания оригинален… Но она — нужна… Мы, инженеры, понимаем это лучше других… В конце концов, вас же не взяли по «Промпартии»…

Павел Кордин рассмеялся:

— Еще не поздно! Меня сейчас туда хотели записать!.. Николай Георгиевич! Подите скажите спасибо, что вас не взяли по «Промпартии»! Они любят, когда им говорят спасибо…

Ивановский посмотрел на Павла Кордина с испугом:

— Павел Михайлович, но ведь это даже… не по-товарищески… Так нельзя… Ведь надо сообща… Ведь нельзя же так… Врозь…

И вдруг — резко к самому уху:

— Отдайте! Ну зачем оно вам? Ведь из-за вас мы все… Здесь… Ведь мы же все отдали (и зашептал озираясь), пусть они подавятся… Они же — бандиты… Они же…

— Николай Георгиевич, — спросил Павел Кордин, — вы не бреетесь по обету?

Ивановский отшатнулся:

— По какому обету?

— Должно быть, вы дали обет — не бриться, пока не добьетесь свободы… Напрасно! Вам нейдет щетина!

— Оставьте это! — обиделся Ивановский, погладив себя по лицу. — Мы здесь из-за вас! Неужели вас не терзает совесть? Ведь это же… Ведь это же… Может быть, и бойкот…

— Товарищи, товарищи, — вмешался Зобин, — никто не угрожает нашему коллеге бойкотом. Павел Михайлович достаточно разумен, чтобы рассудить наше положение…

Павел Кордин веселился:

— А вы ведь не все отдали!

— То есть как это? — вскочил Зобин.

— А так! Припрятали колечко-другое! Вспомните, куда оно закатилось, и отдайте мою долю! И тогда нас всех выпустят. Но, боюсь, мы растревожим аппетит наших золотоискателей. Боюсь, что у них имеется встречный промфинплан, как и у нас.

— Нет, товарищ Кордин, — звонко заявил Ивановский, — скажите сами, как вы аттестуете свои слова!

— Скажу, Николай Георгиевич! Вы не верите, что у меня нет драгоценностей, потому что у вас они всю жизнь были! Вы их скупали! Вы на них работали! Вы их дарили женщинам! Вы не представляли без них благополучия! А у этого уполномоченного их никогда в жизни не было! Однако и он тоже не представляет себе без них благополучия! И тоже не верит мне! Поразительное единомыслие, господа!

Он лег и отвернулся к стенке.

45

Орджоникидзе заканчивал речь.

Двери зала были открыты, все коридоры забиты народом. В душной тишине долетал из глубины гортанный голос.

— Только что закончился Шестнадцатий съезд, который вывел страну на дорогу индустриализации, — Орджоникидзе был весел.

Зал был, конечно, маловат — всего на сто пятьдесят мест. Набилось все триста. Говорили, Серго распекал Баранова, белея гневом:

— Для кого строил клуб?! Для какой перспективы строил, крохобор?! Тебе на паперти стоять, а не служить рабочему классу!

Баранов отбивался как умел — заговаривал зубы соцгородком — Серго остывал, но не унимался. На заводе, конечно, поутих. Ходил по будущему бессемеру, стукал сапогом в бетон.

На блюминге, конечно, помирились. У нагревательных колодцев — новеньких, американских, Серго приобнял Баранова (были одного роста и оба — в кожаных пальто), хлопнул ладонью по хромовому плечу, засиял от удовольствия:

— Сволочь ты все-таки!.. А клуб перестроишь! На свой счет перестроишь, нищенская твоя душа!

Баранов душу сглотнул и — вроде ничего не было — сказал:

— Обедать будем в цеховой столовой…

— В какой цеховой столовой? — оттолкнул его Орджоникидзе.

Баранов пояснил:

— Мы — столовые устроили, в цехах..

— Обманщик! — радостно закричал Орджоникидзе. — Зачем молчал? Зачем сразу не сказал? Я бы тебя ругал меньше!

— Ругали бы вы меня все равно, — тихо сказал Баранов, — а столовки я про запас держал. Последним рискнул. Пан или пропал. Мне за них выговор воткнули… За использование материалов не по назначению…

Орджоникидзе обнял Баранова обхватом, уставился и лицо:

— Значит, ты обком обдурил?!

— Не успел, — осторожно отвел голову назад Баранов, глядя в горячие глаза, — свалились раньше, чем ждал…

Орджоникидзе отпустил его:

— Кто?

— Больше ничего не скажу, — отвернулся Баранов, — пойдемте обедать…

— Пойдем! — добродушно согласился Орджоникидзе. — У тебя сегодня шашлык по-карски? Сациви? Очки втереть хочешь?

Баранов побелел и сказал твердо:

— А это вы зря, Георгий Константинович, этого я у вас не заслужил.

— Верю, — улыбнулся Орджоникидзе, — извини, дорогой.

— Выбирайте столовую сами, — сухо сказал Баранов, не тая обиды.

Орджоникидзе насупился:

— Ну ладно! Целку строишь! Веди куда хочешь!

И давай выкладывай, что у тебя еще?

Вот тут, собственно, проходя по будущему бессемеровскому пролету, Баранов и решился сказать про Кордина:

— У меня три инженера в ГПУ сидят.

Орджоникидзе шел, опустив голову, будто сказанное его не касалось. Баранов покосился на него, помолчал, но возле бетонной платформы остановился, обронив невзначай:

— По плану — монтаж конвертора через двенадцать дней… А все готово… Можем начинать.

— Дело говори, —