Колыбель - Валерий Владимирович Митрохин

— Он вроде бы зовет нас. Глянь, кивает! — сказал Ваня Холодков. — Пойдем, што ли, следом, вишь, пополз...

— Врод б заорал кто-то, — привстав на стременах, произнес Мышко.

— Я тоже слыхал, — подтвердил Прохошка Панкеев, И, указывая на дальний силуэт Мужичьей Горы, добавил: — Там!

— Делать нечего, сгоняем, — решил Варавка и посмотрел на Гриву, горбившегося в седле. Тот смолчал.

— Что ты как стервятник на падаль?! — резко гаркнул Варавка и, горяча коня, приблизился к Гриве.

— Надоело без толку по степи гонять. Сыро, — нехотя буркнул Грива.

— Не-е, Грива! Ты мне мозги не мочи. Хочется тебе отколоться. Самому хочется командовать. Не так ли?

— Пошел к черту! — огрызнулся Грива.

— Да пойми, садовая твоя башка! Не ты мне нужен. Сейчас нам пока что вместе надо быть, чтобы к нам люди пошли. Сколотим войско и разделимся... Ты как хошь, я как захочу...

— Однако орал кто-то, — напомнил Антипка Панкеев.

— То, может, заяц?! Оне всегда орут, когда на зуб лисы попадаются, — предположил Мышко Перевертень.

— А это счас и проверим, а, Шагов? — подзадоривая коня, воскликнул Мышко.

— И проверим! — поддержал Ануфрий.

— Тогда вперед, — первый рванул своего коня Варавка.

Теперь топот приближался. Голубь свернул с тропинки и опустился на колени. Комитас понял, что уйти не удастся. И он не упал рядом с Голубем своим, слившимся с травой. Комитас бросился прочь от ишака, навстречу нарастающему топоту коней.

— Ты хто? — спросил, осаживая коня, Прохошка Панкеев.

— Я знаю его, я знаю, — радостно подвывая, кричал Ануфрий. — Это же Комитас — красный лекарь! Я у него санитаром числился. У гада этого...

— Ануфрий, — твердо сказал Комитас. — А тебе-то я что плохого сделал?

— То... то плохое, что ты Евграфа лечишь. Врага моего! — задохнулся от желания сказать все сразу Ануфрий.

— Ладно, Шагов, не скули над ухом, — вступил Грива. — Скажи, лекарь, где сейчас Жванок и Руснак?

— В каменоломнях, где же еще?

— А ты что тут ходишь ночью? — продолжал Грива.

— Голова разболелась, вышел пройтись по воздуху...

— Ге-ге-ге, — рассмеялся Варавка.

А Прохошка Панкеев стал вторить ему.

— А че же ты орал тогда, дурья башка? — спросил Панкеев Антип. — Надоела, выходит, голова. Так болит, что надоела...

— Ге-ге-ге, — заливается Варавка.

А Прохошка Панкеев тем же голосом вторит ему.

— Прохор, — осек Панкеева-младшего Грива. — Ты чей ординарец — мой или Варавкин?

Прохор умолк.

— Ну что же, веди нас к Жванку да Руснаку, — сказал Грива.

— Так там же отряд. Пулеметы...

— А ты мимо пулеметов нас веди.

— Нет! Мимо пулеметов дороги не знаю. Я лекарь, фельдшер. У меня свои заботы.

— А нам... а им, — поправился Ануфрий, — начихать на твое лекарство. Они тебя шашечкой, и ты даже не пикнешь.

— Вошь куриная, — проговорил негромко Комитас.

— Ге-ге-ге, — снова залился смехом Варавка. — Сейчас эта вошь тебя, красный доктор, и укусит! А! Ануфрий?!

Ануфрий испуганно дернул поводьями, конь вздыбился и отскочил в сторону.

— Хватит, Грива! Кончать его надо. Да спать! И правда, впустую гоняем по степи. Вот и охотничек есть, Ануфрий.

— Иии-их, — заскулил Шагов. — Не могу я это!

— Учися, коль не можешь, — настаивал Варавка.

— Иии-их, не могу я, не умею!

— А што тут уметь, — подал голос Мышко. — Вот так! — Он выхватил шашку и, не отводя руки, описал клинком круг рядом с боком лошади своей. Шашка свистнула и ударила в плечо Комитаса. Тот покачнулся, но не упал. Мышко в последний момент повернул клинок плашмя.

— Ге-ге-ге, — заржал Варавка, а Мышко подхватил.

— Давай, Ануфрий, руби, — распорядился Грива.

И Ануфрий, подвывая, поднял свою шашку.

Голубой ишак с крошней, в которой лежал корень с раскидистым широколистным стеблем, явился рано утром.

Почти одновременно с ним у входа в греческие каменоломни, неведомыми путями проблуждав в лабиринтах катакомб, появились наконец Гнаша Отцов, Улька Поцелуйников, Ваня Холодков.

— Ух, как на свет народились, — бубнил Ваня Холодков.

— Это же надо!!! — восклицал Гнаша Отцов, рассказывая о предательстве Ануфрия Шагова и прерываясь только для того, чтобы так вот воскликнуть или вставить в рассказ какую-нибудь деталь их почти суточного блуждания под землею.

Убив Комитаса, Шагов как бы обезумел. «Коль так — по греху и житие!» — крикнул Ануфрий в лица Варавки и Перевертней и ушел из банды. Видели его под вечер в Святынях. Заглянул к своей постылой бабе, на Кузьму годовалого поглядел, а потом двинул в Красные Кручи. Решил Платошку Колосова искать, чтобы и с ним, как с Комитасом, рассчитаться. «Теперь мне, — сказал жинке напоследок, — одна дорога — в ад. Сам уйду, а землю от врагов моих очищу».

В Красных Кручах к Валентине Колосовой под хату пришел. Стоит под окном и на свой манер сипато этак воет: «Валька, иии-ихь, Валька!» Та услыхала знакомое нытье. Из-за нытья и невзлюбила она Шагова... Что молодой девке от ухажера надо? А этот ходил следом и ныл. Скулил, а притронуться к ней боялся, видать, сознавал свое ничтожество. Сознавал, а таскался за девкой по ее следам.

Вот и тогда стал под окном и подвывает. Валентина вышла в белой рубахе до пят. Тяжелая спросонок, горячая. «Пошел вон, пес бандитский! — тихо сказала ему. — Твое счастье, что Платона сейчас нет, а то бы он с тобой за лекаря посчитался...» — «Иии-ихь! Откуда про лекаря знаешь?» — «Варавка тут был недавно, нахваливал тебя, гада...» — «Варавка?!»

И побежал Ануфрий прочь. Побежал с думкой мстить Варавке. «Ишь каков! Решил продать меня населению, чтобы я испугался и в банду вернулся. Ну я и вернусь, чтобы тебя кокнуть. Мне теперь все одно нет жизни на земле... Вот я тебя с