Семь процентов хаоса - Эллен О'Кловер

– Прошу. – Моя мать указывает на пустые места напротив нее. – Присаживайтесь.

– Она задала вам вопрос, – говорит Миллер.

Я вижу, как он стиснул челюсти. Это похоже на засаду, и он разозлился.

– И я отвечу, – произносит моя мать. – Но сначала, пожалуйста, сядьте вместе со всеми.

Миллер вопросительно смотрит на меня. Я делаю шаг вперед, и он следует за мной. Мы садимся, но я отклоняюсь назад, чтобы расстояние между мной и матерью было как можно больше. Я не видела ее шестнадцать лет, но все равно каким-то образом ощущаю связь между нами. Как будто каждый раз, когда она двигается на стуле, я чувствую натяжение нити. А от того, как она на меня смотрит – словно знает лучше всех, – мне хочется немедленно выйти из зала.

– Я хочу поблагодарить всех за то, что пришли сегодня, – говорит она, оглядывая людей вокруг. Ее руки сложены на столе, бледно-розовые ногти – с идеальным маникюром. – Я знаю, что мы закрываемся на праздники, но из-за этой статьи нам необходимо обсудить наши следующие шаги.

– Постой, – говорю я, и мать переводит на меня пронзительный взгляд серо-зеленых глаз. – Какое ты имеешь отношение к нам?

Мать раздумывает всего мгновение, как компьютер, обрабатывающий информацию с небольшой задержкой.

– XLR8 принадлежит мне, – говорит она, и мне кажется, что я рухнула с огромной высоты. – Я купила ее весной по договору о слиянии компаний, и «ПАКС» стал нашим первым приобретением после расширения и открытия офиса в Колорадо.

Я оглядываю присутствующих, пока не нахожу его. Феликс сидит рядом с Джаз, на нем свитер грубой вязки, глаза подведены черным. Он встречается со мной взглядом. У него такой вид, будто его вот-вот стошнит.

– Ты мне не сказал.

Он нервно сглатывает.

– Я не знал об этом, Ро.

Я смотрю на Джаз, и она трясет головой, шепча:

– Я тоже не знала.

– Но вы точно знали. – Я поворачиваюсь к Эвелин, которая, как всегда, абсолютно невозмутима. – Вы знали и не сказали мне.

– Это было необходимо, – отвечает Эвелин. – Мы боялись, что ты не подпишешь договор, если узнаешь. И, если бы не случилось ерунды с «Нью-Йорк Таймс», нам не пришлось бы тебе ничего говорить.

В моей голове проносится одновременно столько мыслей, что я просто не знаю, о чем заговорить сначала. Значит, своим успехом я обязана исключительно матери. После стольких лет вакуума между нами она все-таки нашла способ дотянуться до меня и даже заявила свои права – забрала себе половину моего изобретения. Но я хочу принадлежать исключительно самой себе.

В конце концов я говорю совсем о другом:

– Это не ерунда. Вы знали обо всем и ничего не сделали. Так поступать неправильно.

– Неправильно? – резко переспрашивает мать.

– Неправильно, – повторяю я, глядя прямо на нее.

Хочется верить, что она понимает, о чем я. Это не только про «ПАКС», но и про нее тоже. Она вздумала стать частью моей жизни, когда я не хотела ее видеть; заставила меня делиться с ней, хотя я не собиралась это делать.

– Продолжать раскручивать приложение неэтично.

– И что ты предлагаешь? – спрашивает Эвелин.

Кажется, что в воздухе вообще не осталось кислорода; все затаили дыхание.

– Я ничего не предлагаю, – говорю я, глядя прямо на нее. – Просто ставлю в известность. Я готова была терпеть репетиции, новые вопросы анкеты, странного профессора из Лос-Анджелеса, с которым вы якобы советовались, но только не это. «ПАКС» – мой, и мы должны закрыться.

Мгновение тишины, затем мать произносит:

– Всем выйти.

Она спокойно смотрит на меня, пока все суетятся, поднимаясь с мест. Когда Миллер начинает вставать, я хватаю его за руку.

– Нет, – говорю я, не сводя глаз с матери. – Он останется.

Она окидывает его проницательным птичьим взглядом. Все это – самое прекрасное и самое ужасное – мы с Миллером создавали вместе. Интересно, что́ мать о нем помнит. Темноволосый двухлетний малыш, сынок ее лучшей подруги. Миллер снова опускается на стул, и она мне кивает.

– Роуз, – говорит мать, когда дверь у меня за спиной наконец захлопывается, – ты должна гордиться тем, что создала. Я тобой определенно горжусь.

Она умолкает, видимо, ожидая от меня благодарности, но я ни капли ей не благодарна, совсем наоборот. Эта женщина, достаточно богатая, чтобы мгновенно купить билет на рейс из Сан-Франциско, обладающая достаточной властью, чтобы двумя словами выгнать из комнаты толпу народа, – она мне чужая. Хуже, чем чужая.

– Я не нуждаюсь в твоей гордости, – спокойно отвечаю я, вскинув голову. – И ты меня совсем не знаешь.

Мать моргает от неожиданности, и уголок ее рта слегка дергается, словно от удивления, но она быстро приходит в себя.

– Это неправда. Я знаю, что в восемнадцать лет ты смогла достичь того, чего многие не достигнут никогда. Ты сумела создать нечто ценное и продать это миру. Знаю, что ты умеешь писать алгоритмы и хорошо держишься во время прямого телеэфира. Ты выдающаяся во всех отношениях.

– Все это очевидно, – замечает Миллер. Его здоровая рука лежит на столе, пальцы сжаты в кулак. – Известно каждому, кто хоть немного интересовался.

У меня в груди становится горячо. Передо мной сидят двое, один действительно меня знает, другая – нет.

– Я очень гордилась, пока не поняла, что созданное мною причиняет людям вред, – говорю я. – И что все, кто здесь работает, скрывали это от меня.

– И только поэтому твоя работа утратила для тебя ценность? Ты так легко готова от нее отказаться? – Мать сплетает пальцы. – Скажи, а что по этому поводу думает Вера?

У меня перехватывает горло, я не могу ответить, и мать продолжает говорить:

– Я с самого начала уважала ее право на неприкосновенность частной жизни. Но если это она давит на тебя, требуя все отменить…

– Вера умерла.

Я первый раз произношу эти слова вслух. Моя ярость – нет, больше, чем ярость, – вот-вот выплеснется наружу. Как она посмела упомянуть Веру здесь, в этой комнате? Если бы Вера была жива, я в первую очередь пришла бы за советом к ней. Мне так отчаянно ее не хватает, что я не могу дышать. Но вместо нее передо мной сидит моя мать. Она так небрежно бросается Вериным именем, как будто имеет на это право.

– И никто на меня не давит. Я способна самостоятельно принимать решения.

Мать выпрямляет и без того идеально прямую спину, отчего делается еще выше.

– Мне жаль, – произносит она. – Но нельзя же опускать руки из-за какой-то статьи в «Нью-Йорк Таймс». Поднимая волну, ты неизбежно осыпаешь кого-то брызгами и вызываешь злобу. Иначе не бывает.

– Это не брызги. – Уничтожать собственную мечту очень больно, но я не ожидала, что придется еще и бороться за свое решение, особенно – с ней. – Это человеческие жизни.

Мать нетерпеливо фыркает.

– Не позволяй другим вставать на твоем пути, Роуз.

– Таким, как мы с папой? – Слова вырываются у меня прежде, чем я успеваю подумать. – Как мы с ним встали на твоем?

У матери раздуваются ноздри.

– Нет, – отвечает она, – не так.

– Точно? Потому что выглядит именно так. Наверное, деньги были для тебя важнее, чем наши чувства. Но у меня к этому другое отношение. – Я подаюсь вперед, чувствуя жар в горле. – Мы разные. «ПАКС» уродует жизни людей, а они дороже всего.

– Дело не в деньгах. – В ее голосе сквозит раздражение. – Что тогда, что сейчас. Дело в том, что ты гордишься своей работой, раскрываешь свой потенциал, идешь своей дорогой так, как считаешь нужным.

– Сильно сомневаюсь, что это по-прежнему моя дорога, – говорю я и вдруг понимаю, что это действительно так. – Все эти вопросы, которые вы добавляли, этот поддельный ученый из Калифорнии, который полагает, что можно предсказать, какую кашу человек будет есть на свой восьмидесятый день рождения, и прочую чушь…

– Чтобы приложение оставалось конкурентоспособным, его нужно постоянно освежать. Это суровая правда жизни. Но твой алгоритм, твоя Чудесная Четверка – невероятно могущественная штука. Не закапывай свое открытие.

– Ты тоже прошла анкетирование? Когда было только четыре категории?

Она колеблется лишь мгновение, потом кивает.

– И какой ты